Моя жизнь: до изгнания
![Моя жизнь: до изгнания](/uploads/covers/2024-04-24/moya-zhizn-do-izgnaniya-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Михаил Шемякин
- Жанр: Биографии и Мемуары
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Моя жизнь: до изгнания" полностью
Обретение непохожести
По мере углубления в познание секретов технологии старых и новых мастеров, осмысления, что́ являет собой подлинный рисунок и изысканность цвета, росло и моё отчуждение от всего окружающего. Я становился всё более и более непонятным и непохожим на других во всём: в рисунках, в живописи, в скульптуре, а главное – в своих взглядах на мир, на искусство, на образ бытия, в котором должен пребывать настоящий художник. Мои однокашники были увлечены тремя столпами итальянского Возрождения: Рафаэлем, Тинторетто и Микеланджело, рисунки которых они денно и нощно копировали, сидя за столами в Научке. И, разумеется, втихаря посмеивались над Мишей Шемякиным, внимательно срисовывающим в свои альбомы гравюры и рисунки Иеронима Босха и Питера Брейгеля: “Чему можно научиться у создателя фантастических чудовищ или у певца крестьянского быта, у его пьяных нидерландских мужиков, пляшущих, блюющих, ссущих или дубасящих друг друга грубо сколоченными кривыми табуретками и разбивающих глиняные кувшины и аляповатые горшки о головы друг друга?!” Так считали они, а я решил, что именно у этих мастеров смогу научиться понимать красоту изогнутых линий, скрытых в каждом горшке и кружке, выразительность движения человеческой фигуры и густоту цвета.
Как ни странно, Питер Брейгель интересовал меня больше Иеронима Босха. Адские персонажи Босха поражали, восхищали, но мне казалось, что следование по его пути для художника чревато опасностью. Ибо легко впасть в фантазирование, допускающее многие вольности, способное привести к нелепице и безвкусию.
Босх безупречен во всём. Это явление – единственное в своём роде, и лишь лучшие представители сюрреализма смогли принять его эстафету. Но в картинах Брейгеля, наполненных неуклюжими танцорами, обжорами, нищими и весёлыми пьяницами, в его кривобоких горшках, кувшинах, приземистой грубой деревенской мебели я узревал некую метафизическую загадку, которую пытался разгадать, копируя бесчисленные миски, кружки и прочую утварь крестьянского быта шестнадцатого века и выискивая в этих искривлённых контурах ключ к гармонии.
“Каждый голландский кувшин имеет душу”, – сказал когда-то художник моего детства Вильгельм Буш. Наверное, эту душу я и пытался постичь, пристально вглядываясь в брейгелевские кувшины и горшки и постепенно осознавая, что особенность их душ передаётся линией контура.
Перерисовав все горшки, кружки, кувшины из картин и гравюр Босха и Брейгеля, я перешёл к кухонной утвари малых голландцев. И очаровательно скособоченные кувшины из картин и рисунков Остаде, Тенирса, Броувера перекочевали в карандашном варианте в мои альбомы. Постепенно понимание таинственной кривизны линии стало отражаться в моём взгляде на натуру – предметы, людей, – и мои работы начинали всё больше и больше отличаться от традиционных и однообразных рисунков моих однокашников. Педагог, когда-то восхищавшийся линией моих рисунков, теперь лишь пожимал плечами и молча переходил к работам других. Я расстраивался до глубины души, не понимая такого отношения. Мне казалось, что, в отличие от моих сокурсников, я рисую более верно и точно. В натуре это выглядит именно так, теперь я это ясно вижу. Неужели педагог этого не замечает?!.
А видеть иначе я уже не мог. И каждый раз, когда перед моим рисунком педагог пожимает плечами и молчит, а однокашники шепчутся между собой и хихикают, я чувствую себя белой вороной. Мой трёхмесячный рисунок гипсовой головы Гомера чудовищно отличается от тщательно отштрихованных Гомеров других учеников. Я и сам вижу это. Нос моего Гомера нарочито укрупнён, контур головы и шеи резко очерчен, жёсткие линии карандаша подчёркивают разрез губ, морщины щёк и безглазых век. Да, он чертовски схож с гипсовым оригиналом и совсем не похож на Гомеров, выстроившихся на мольбертах соучеников. И вот у меня уже худшая оценка – и не за математику или географию, а за рисунок!..
В живописном классе дела не лучше. Пристальное изучение сложных сочетаний цветов и постоянное копирование картин старых мастеров-колористов изменило моё видение цвета. Я начал чётко различать все оттенки красного, синего, жёлтого, зелёного… Глаз распознаёт сотни вариантов серого, чёрного, белого, и мои живописные работы так же, как и рисунки, становятся совсем непохожими по цвету и сочетаниям красок на другие работы в нашем классе.
Педагог, ведущий живописный класс, разглядывая мою картину на тему одной из сказок братьев Гримм, задумчиво произносит: “Странно, странно…” – и направляется к работам других учеников. А я-то трудился над сочетанием сложно-серых оттенков с оранжевым, пепельно-синих с киноварными красными на фоне тончайших зелёных переливов! Что же со мной происходит? Чем глубже я овладеваю рисунком и цветом, тем большее непонимание встречаю у педагогов. И я долго сижу расстроенный перед своей сказкой…
Утешение приходит неожиданно: в класс случайно заглядывает какой-то студент из академических мастерских, останавливается у моей картины, долго рассматривает вытянутые искривлённые фигуры, не совсем привычный колорит и вдруг одобрительно шлёпает меня по плечу и быстро уходит. А через пару минут в класс вваливается группа студентов, которые окружают мой холст, рассматривают, удивлённо качают головами и поздравляют с необычной, но удачной композицией. Один из студентов бесцеремонно открывает мою папку с рисунками, и я слышу одобрительный возглас: “Ну и линия у этого парня!” Я ошеломлён первым признанием моих поисков, и внутренний голос подсказывает мне, что путь, который я выбрал, верный.
“Мы пойдём другим путём!” – воскликнул когда-то молодой Володя Ульянов. Я пошёл другим путём, но вместо одобрения получил нижайшую отметку за свою живописную работу.