Моя жизнь: до изгнания
![Моя жизнь: до изгнания](/uploads/covers/2024-04-24/moya-zhizn-do-izgnaniya-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Михаил Шемякин
- Жанр: Биографии и Мемуары
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Моя жизнь: до изгнания" полностью
Американская “Боярыня”
В животе снуют пельмени
Как шары бильярдные…
Дайте нам хоть рваных денег, —
Будем благодарные.Глеб Горбовский
В лисьей шубе и шапке, восседая в расписных санях, запряжённых парой рысаков, она трусила по заснеженным московским улицам на рынок за натуральными продуктами, привезёнными из деревень. Отоварившись, она спешила к старинному особняку восемнадцатого века на улице Рылеева, который занимала со своим мужем. Звали новоиспечённую московскую боярыню Ниной Стивенс.
Была она американской подданной, хотя родилась в России, и девичья фамилия Нины Андреевны была Бондаренко. Её супруг Эдмунд Уильямс Стивенс, корреспондент журнала “Лайф”, лауреат Пулитцеровской премии за книгу This is Russia – Uncensored и член компартии Америки, был чистопородным американцем. Особняк, занимаемый американской парой, был сборищем московских леваков различных видов, качеств и калибров, состоящим из художников, поэтов, писателей, перемешанных с иностранными дипломатами, репортёрами и журналистами, и являлся в те годы “пупом” неофициальной интеллектуальной Москвы, куда мечтали попасть многие имеющие хоть какое-то отношение к искусству. Создала этот салон и властвовала в нём Нина Стивенс, взявшая на себя роль Пегги Гуггенхайм для бедных московских леваков.
Эта высокая костлявая женщина, перешагнувшая бальзаковский возраст, но ещё “со следами былой красоты”, тоже могла бы стать собирательницей работ русских авангардистов двадцатых годов, как в это же время делал сотрудник канадского посольства в Москве Георгий Дионисович Костаки. Он покровительствовал художникам московского андеграунда, пригрел на своей даче гениального забулдыгу Анатолия Зверева, обладавшего удивительной способностью одновременно сочетать усердное служение Бахусу и Аполлону. Дачные шкафы “дяди Жоры” он забил пачками экспрессионистических работ, выполненных на бумаге. И использовал он для этого, кроме коробки акварели, всё, что в момент творчества попадало ему под руку – будь то пепел от окурков, губная помада или тушь для ресниц дочерей дяди Жоры. Обжигающие своей прямотой и выразительностью мужские и женские портреты, мастерски исполненные двумя-тремя трепетными мазками или броскими пятнами, сумасшедшие пейзажи, петухи, автопортреты… Один из своих портретов, написанный Зверевым, Костаки подарил мне.
Работы Зверева, так же как и работы русских авангардистов, доставались дяде Жоре почти задаром. Показывая мне полуметровый шедевр Поповой, дядя Жора рассказывает его историю. “Прихожу я к родственнице Любочки Поповой в надежде приобрести какую-нибудь работу ушедшей художницы. «Есть у меня одна Любина работа, сделанная на фанере», – говорит родственница и ведёт меня на кухню показать картину, которой заколочено окно. Цена за неё – новое стекло. Я поставил новое стекло и подарил ей торт”. (Одна из работ Поповой впоследствии была продана на “Сотбис” за три с половиной миллиона долларов.)
Роль Костаки в сохранении творчества русского авангарда громадна! А неоценимая заслуга Нины Стивенс в том, что она открыла западному миру художников-нонконформистов, организовав в шестидесятые годы первую выставку советского независимого искусства в Америке.
Нина Стивенс прекрасно понимала, что картины московских леваков, собираемые ею, навряд ли достигнут высоких цен русского авангарда. Но не деньги представляли для нее главную цель в коллекционировании работ мастеров андеграунда. Нина Андреевна становится в столичной интеллектуальной среде фигурой, вызывающей восторг и поклонение, волшебницей – вершительницей судеб, покровительницей гонимых и непризнанных, помогающей выживать выбравшим в искусстве нелёгкую судьбу и нелёгкий путь. Хотя завоевание столь почётного места больших денег Нине Стивенс не стоило, заподозрить её в корыстолюбии было нельзя. Работы Немухина, Плавинского, Рабина, Мастерковой стоили недорого. Сто долларов в те годы для советского человека были большой суммой, и поэтому опекаемые Ниной Стивенс художники пельменями не питались, и деньги, получаемые от американки, были не рваные, а хрустели и приятно пахли.
В легендарном салоне мадам Стивенс мне пришлось побывать лишь однажды, но это посещение вписало ещё одну забавную страницу в мою российскую жизнь.
Дело было так. Господин Михаил Хершкович-Макаренко, сочетавший в своём лице Хлестакова с Бендером и разозливший Союз официальных художников выставками неугодных им авангардистов и леваков, был арестован, судим, приговорён к восьми годам заключения и отбывал свой срок во Владимирском централе – тюрьме для особо опасных преступников, сооружённой в конце восемнадцатого столетия. Каким-то непонятным образом я получил от него письмо, в котором он сообщал, что перед арестом он привёз в особняк Стивенсов всю свою коллекцию картин и графических работ, среди которых было большое полотно Павла Филонова, работы Гончаровой и Ларионова, Лисицкого и даже холст Николая Пиросманашвили. И он просит меня забрать их у Нины Стивенс и хранить их до его выхода из тюрьмы.
Вот с этим-то письмом, прихватив с собой своего друга художника Олега Лягачева, я в один из московских вечеров вступил во владения Нины Стивенс. Узнав, что я привёз письмо, касающееся переданных ей на хранение картин из коллекции Хершковича-Макаренко, она повела нас с Олегом на кухню, расположенную в подвальном помещении. Кафель, хрусталь, немыслимая печь, старинный дубовый стол с дубовыми стульями…
“Ну, я сейчас напою вас чайком с бисквитами и ознакомлюсь с тем, что написал мне наш бедный арестант”, – проворковала мадам Стивенс и, поколдовав у плиты, ускакала на тощих ногах по лестнице наверх, прихватив с собой письмо.
Мы с Олегом сидим молча, разглядывая непривычную для нас атмосферу. В шкафах виднеются ряды бутылок с заграничными этикетками: гавайский ром, шотландский виски, джин, французские вина вперемежку с бутылками “Столичной”, между шкафами – русские иконы каких-то великомучеников.
Мы шепотом обсуждаем увиденное и неожиданно слышим тихий шум, похожий на шипенье, исходящий из небольшого никелированного ящичка, стоящего на столе рядом с нами. Пару минут назад у него возилась американка. Мы переглядываемся, прислушиваясь к странному шуму, издаваемому сверкающим ящиком. И мгновенно нам с Олегом становится всё ясно: стальной ящик – это замаскированный западный магнитофон, который американка включила перед тем, как оставить нас, чтобы узнать, о чём мы без неё говорим на кухне. Мы самодовольно улыбаемся и понимающе глядим друг на друга. “Нашла простачков!.. Нас голыми руками не возьмёшь”, – проносятся в наших головах веселящие нас мысли. Мы молчим, со снисходительной улыбкой слушая шуршащую плёнку. “Аппаратура-то американская малость устаревшая”, – пишет мне на салфетке Олег. Я киваю, и в этот момент из магнитофона с шумом вылетают три обжаренных куска белого хлеба и падают на стол, за которым мы сидим, в изумлении открыв рты.
“А вот и тосты поджарились! – раздаётся бодрый голос Нины Стивенс, спустившейся по лестнице. – Сейчас чашку чая и тосты с икоркой”, – ласково говорит она, наливая нам густой чай из фарфорового чайника. И пока мы пьём чай, жуя роскошные тосты, густо намазанные чёрной икрой, она сообщает, что вся коллекция картин Хершковича-Макаренко давно уже находится в Америке, но, разумеется, когда её владелец выйдет на свободу, она привезёт картины из Америки и ему возвратит. И, поймав мой недоверчивый взгляд, она скороговоркой повторяет: “Верну, верну, конечно, Миша получит их обратно. Просто в Нью-Йорке их хранить надёжнее. А вы ведь тоже художник? Макаренко мне как-то рассказывал, что выставлял ваши работы в своей галерее в Новосибирске. Я бы хотела взглянуть на них”.
В папке, которую я привёз с собой с желанием показать москвичам свои работы, лежали серии моих офортов “Метафизические головы и бюсты”. Быстро пролистав их, Стивенс заявляет: “Очень интересные работы. Думаю, что стоит показать их в Америке. Я постараюсь пристроить их в хорошую галерею и, когда они продадутся, привезу вам деньги. А для начала я даю вам аванс – сто долларов. Согласны?”
Ну кто тут не согласится: выставка за океаном и потом, возможно, будут и какие-то деньги. Сунув мне сто долларов, Нина Андреевна забирает у меня папку с работами и куда-то уносит. А через пару минут приглашает нас с Олегом на коктейль в салон, расположенный на верхнем этаже.
Да, салон Нины Стивенс отличался от салона Клавдии Петровны и размером, и составом публики, непринуждённо беседующей, мешая русскую речь с английской, разгуливающей с бокалами в руках и разглядывающей картины московских художников, развешанные на стенах вперемежку с иконами в тяжёлых серебряных и позолоченных окладах. Нужно было быть воистину неординарной личностью, чтобы суметь собрать вокруг себя столько талантливейших и интересных личностей столицы.
Салон мадам Стивенс, наверное, был первым предшественником послеперестроечных сборищ, названных тусовками, только в отличие от них здесь можно было встретить действительно подлинный цвет интеллектуального и художественного мира Москвы. Создательницу этого рафинированного сообщества, восседавшую в середине зала, окружали непризнанные гении: элегантнейший красавец Владимир Немухин, похожий на Степана Разина недавно вышедший из очередного запоя непревзойдённый мастер фактурной живописи Дима Плавинский, молчаливая, очаровывающая осенней красотой Лидия Мастеркова, творящая абстрактные коллажи, сочетающие масляную живопись с вклеенными с безупречным вкусом старинными кружевами.
“Неофициальный министр культуры России” Оскар Рабин, творец натюрмортов с почивающей на газете “Правда” селёдкой и полутораметровых копий со страницы своего советского паспорта с указанием национальности, гласившей о его принадлежности к избранному народу, сидел в углу, отдалившись от центральной фигуры салона, величественно восседающей в дореволюционном дубовом кресле, украшенном резным двуглавым орлом.
Выпятив павлином грудь, облачённую в белоснежную рубашку, украшенную бабочкой, в роскошной английской паре, снисходительно поглядывая на окружающих, бросал ироничные реплики коллажист и коллекционер старины Анатолий Брусиловский, прозванный Корифеем Корифеевичем. В проёмах то одной, то другой двери возникала и тут же исчезала стройная фигура “чокнутого” красавца и поэта-новатора Генриха Худякова, а в глубине салона щебетала, стараясь привлечь к себе внимание, ещё не совсем оперившаяся московская дива Елена Щапова, приведённая в салон своим пребогатеньким супругом.
Среди всей этой преинтереснейшей среды не было Ильи Кабакова, одного из самых ярких представителей московского неофициального искусства. Может, чуткий нос Стивенсонихи не учуял гигантского таланта Кабакова, но мне кажется, что Кабакова не было там по иной причине. Однажды я спросил Илью, почему он не бывает у Стивенсов, и он сухо ответил мне, что ни с агентурой Америки, ни с агентурой КГБ он предпочитает дела не иметь. Умнейший из людей, встретившийся в моём жизненном пространстве, был, как всегда, прав!