Далеко ли до Чукотки?
![Далеко ли до Чукотки?](/uploads/covers/2024-04-04/daleko-li-do-chukotki-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Ирина Ракша
- Жанр: Советская проза
- Дата выхода: 1979
Читать книгу "Далеко ли до Чукотки?" полностью
Сколько же лет прошло с тех пор? — подумал Сергуня. Наверно, лет пятьдесят уже будет. Точно, полвека будет, не меньше. Шутка сказать — полвека. Никого уже из его молодости нет в живых, все зарыты по разным могилам. Один Эдиган остался — молчаливый свидетель всего. Да вот еще он, Сергуня, зажился на этой земле, все еще бегает, что-то делает, чего-то хочет.
Вот он идет, держит путь в «экспедицию», шагает, торопится. Всегда, когда он подвыпьет с пенсии, его почему-то неудержимо тянет туда, к молодым. Забытые рукавички-лохматки торчат из карманов, воротник расстегнут, но он не чувствует холода, убеждает себя, что совершенно трезв и что идет не чесать язык с шоферами, удалыми парнями, и уж, конечно, не играть с ними в карты, а по очень важному делу, а какому — он и сам еще точно не знает. Рыжий треух одиноко маячит на пустынной улице, покачивается из стороны в сторону. И следом, точно на привязи, повторяя неровный путь хозяина, послушно плетется собака.
— Белка! — хрипло окликает старик. — Ко мне, Белка!
Лайка идет понуро, сохраняя дистанцию, аккуратно переступает стройными жесткими лапами и, склонив голову, ловит носом кислый водочный дух, он всегда ей внушает плохие предчувствия.
Сергуне не нравится ее понурый вид, прижатые уши, и он опять задиристо окликает:
— Белка!.. Вперед, Белка! Вперед!
Она послушно кидается вперед, в три прыжка обгоняя его.
А он, обрадованный, снова:
— Назад, Белка! Назад!.. Грейся, собачка!.. Вперед!.. Назад!..
Выполняя странные прихоти хозяина, собака бросается то вперед, то назад по улице, освещенной пятнами света из окон, и черная тень ее, то вытягиваясь, то сокращаясь, скользит рядом с ней.
Сергуня с нескрываемым удовольствием глядит на свою ученую, послушную лайку, и в душе его не столько гордость, сколько привязанность, нежность. За все время он побил ее только раз, один только раз. Но и было за что.
Как-то по свежему насту Сергуня отправился поохотиться к ущелью Каратык, к Поющему водопаду, известному ему еще с юности. На большую удачу не рассчитывал, хотел сперва осмотреться в тех дальних краях, поразведать — как насчет белки. Прямо от дома, перейдя реку на лыжах, сразу вступил в тайгу. Белка легко бежала, то обгоняя его, то отставая, возбужденная предстоящим. За первой же сопкой Сергуня круто взял влево и с километр шел по ручью вдоль просторного выпаса под названьем Маринки. Из года в год летом в Маринках ильинские пасли стадо, трава здесь богатая, водопой рядом, и до деревни рукой подать. По округе выгонов было несколько, и на той стороне разбоистой, быстрой реки, и на этой. Но Маринки были Сергуне особо памятны. Его тут когда-то в юности чуть не убили, прямо посреди стада, когда он доил корову. Стреляли из тех вон сосен, да и с другой стороны, из-за ручья, потом гнали его по кустам, как зайца. И все это на глазах пастуха Фирса Смородина, правда, сам Фирс тут был ни при чем…
С Маринок Сергуня свернул направо, забирая все выше и выше. И скоро четкий след широких лыж синей лентой легко побежал за ним по сопкам, то спускаясь, то поднимаясь. А вокруг петлял частым неровным пунктиром след его Белки. Было солнечно, ярко. Снег по насту лежал неглубокий, искристый, с голубыми легкими тенями. Воздух был свежий, ядреный. И дышалось Сергуне вольно и радостно, оттого что он жил на земле, ощущал себя частью этого дивного мира, принадлежал ему. Тайга вокруг светилась насквозь, как просторная горница в праздник, с только что вымытыми полами и окнами. Только жаль ему было, что больше никто не видит всей этой лесной красоты.
Порою в таких распадках свежо, по-весеннему зеленели в чаще стволы осин. На каменистых осыпях и карнизах голые, нежные лиственницы прикрывались желтою дымкою тонких ветвей. А выше, на сопках, торжественными громадами высились могучие кедры, щедро осыпанные снегом. Они стояли свободно, раскидисто, каждый по-своему. И Сергуня порой останавливался, глядел на них, щурясь от солнца, придерживая рукой шапку, чтоб не упала. А кое-где в распадках кедры столпились, будто кудрявые старики-великаны в черных катанках и теплых лохматых шубах, словно собрались покалякать на добром морозце, да так и стояли, не расходились. И, глядя на них, Сергуня думал, что нет ничего лучше, прекрасней высокого, вольного дерева, растущего по своим заветным законам. Не обрезанного человеком, не искромсанного, как в Бийске по скверам и улицам и даже как в их Ильинке возле правления и на площади. Ильинские тоже догадались однажды и «украсили», опилили деревья, как в городе. И теперь чернеют на площади стволы с ветками, обрубленными по основание. Торчат они в небо зимой, и весной, и осенью — коряво и страшно, как пальцы вскинутых рук. Грусть одна. А их режут и режут. Да еще норовят покороче, словно не знают, что дерево дышит листьями и по весне ищет веток с почками. И, не найдя, задыхается, заливается соками, погибает. А о нем говорят в удивлении: «Засохло чего-то». Да не засохло оно! Оно захлебнулось у всех на глазах. А иное отыщет почку где-нибудь на стволе, не у места, и скорее выбросит лист, большой, как можно больше, и ловит им, как губами, первые глотки воздуха. Потом выбросит лист еще и еще, и тоже все большие, широкие, так и начинает помаленьку дышать, одеваться. К лету, глядишь, и прикроет свою безобразную наготу. А о нем говорят: «Хорошо, что обрезали. Какие крупные листья!» «Нет! — вздыхает Сергуня. — Ничего нет прекрасней свободного, вольного дерева!»
Пока хозяин стоит, неутомимая охотница Белка шныряет по сторонам, звонко лая и горячась на следах. Снует взад и вперед. Порой втыкает острую морду в ароматный снег и от удовольствия подпрыгивает, громко фыркает. Сергуня не дает ей далеко убегать, старается держать на глазах. Окликает ласково: «Белка! Собачка! Назад!» А то рябка, куропатку поднимет в воздух или белку отыщет — не отзовешь, может час пролаять, подвывая и задирая морду. А Сергуня рассчитывал засветло быть у Поющего водопада. Но вдруг он обмер. Словно подкошенный, повалился в кустах за корень вывороченной сосны. Напряженно вытянул шею.
Меж стволами берез по лучистым снегам колдовским виденьем мелькнула на солнце черная лисица. Не простая, а черная. Старик не верил глазам. Красных и рыжих встречал во множестве, но черно-бурой в тайге отродясь не видывал. Но вот она снова явилась перед глазами в просвете берез и поплыла живым чудом, как тучка по ясному небу, еле касаясь снега своей черной шубкой. Не спеша покружила перед Сергуней по редколесью, принюхиваясь, перебирая тонкими, легкими ножками все ближе и ближе. Старик, ошеломленный такой несказанной удачей, стал осторожно, дрожащими от волнения руками выпрастывать ружье. Но вдруг лисица метнулась, темной стрелой полетела куда-то в глубь чащи, все удаляясь и исчезая из глаз. Это собака, завидев ее, выскочила из-за деревьев и с громким лаем бросилась по следу, гоня прочь. Сергуня вскочил в отчаянии, завопил диким голосом на весь лес, потрясая руками: «Белка! Стерва! Нох! Нох!» Но она уже скрылась.
Кое-как вернул он собаку из чащи и вот тут-то в первый раз больно побил. Потом до ночи неприкаянно ходил по следу. Белка рвалась на веревке, скулила и получала пинки. А деликатные лисьи следы маленькими листочками все стелились и стелились под ногами и бесконечно водили, водили по тайге.
— Стерва ты, стерва, Белка, — на бегу чуть не плакал Сергуня. — И надо тебе было выскочить. Ищи ее теперь. Может, она уже за сто верст отсюда играет. А то набежит на ружье какому-нито дураку, — и сердце у него колотилось от этой мысли, от волнения и усталости.
Однако за многие километры, за целый день ходу следов человека им не попалось, и это Сергуню немного успокоило. К тому же по лисьим следочкам, по сторожкой звериной повадке Сергуня понял, что лисица эта нездешняя, набеглая, что недавно из чужих мест. По желтым метинам на снегу у комлей стволов узнал, что лиса — кобелек. И еще заметил, что бежит она по распадкам и по низинам к востоку, под Эдиган.
Промерзший, сердитый Сергуня вернулся домой уже затемно, когда деревенские окна светлой цепочкой горели в ночи. О лисице решил молчать: ведь сказать кому, что упустил, — засмеют. Стыд головушке! У крыльца скинул лыжи, отбил сосульки с промокших и твердых, как жесть, ватных штанин, шугнул стоявшую в ожидании собаку — не пустил в избу погреться, буркнул сердито:
— Не положено тебе в этот дом. От тебя, говорят, псиной пахнет, вот чего… Да и не заслужила нынче, охотница. — Вытащив из кармана ломоть хлеба, кинул ей. И Белка, подхватив его на лету, покорно и виновато ушла к себе в дровяник, на солому. А Сергуня на неловких, чужих после лыж ногах взошел с ружьем на крыльцо, освещенное светом окон. Толкнул дверь и неожиданно нос к носу столкнулся с приемщиком пушнины Степкой Варакиным. В черной собачьей дохе, похожий на медведя, вставшего на задние лапы, Степан поспешно нахлобучивал шапку. Большое, плоское лицо его в полутьме улыбалось.
— А-а, хозяин явился, — голос был громкий, неестественно бодрый. — Много ли зверя набил, старатель? — он бочком, чтоб не задеть старика, прошел на крыльцо. — А я по делу был. Хозяйка твоя зайти просила, — не спеша он спустился с крыльца. — Заходи сам-то, чего не заходишь? Пушнину давай, а то план у меня горит, — и солидно пошел через двор, скрипя твердыми белыми бурками с широкими отворотами.
В кухне Сергуня присел на промятый диван возле печи. Молчал. Бурое, опаленное ветром лицо его было мокро от инея. Напротив него в раме двери, в глубине жарко натопленной горницы, несмотря на поздний час, сиял на столе самовар, стояли недопитая бутылка, чашки, тарелки. По вязаной скатерти была разбросана скорлупа от орехов.
— Может, поешь чего? — ласково, нараспев спросила Лучиха из комнаты.
Сергуня молчал, почему-то думая про свою собаку, про то, что сейчас его Белка лежит там на стуже, на каленом морозе и дрогнет.
— Что-то поздние гости, однако, — наконец буркнул он, поглядев исподлобья в горницу. Но Лучихи там не было видно. Наконец она появилась в новой розовой кофте с длинными рукавами, расшитой у ворота. Не спеша принялась убирать со стола. Уйдет в сторону и снова явится в раме двери. Уйдет и явится. Лицо у нее лоснилось румянцем, было довольное и вроде даже смущенное.
— А чего же не гости? — сказала она. — Или уж теперь людям зайти нельзя, — и вышла с самоваром в руках на кухню, розовая, большая. Мельком глянула свысока — А напугалси ты сё-таки… Напугалси, — мягкий рот ее растопился в улыбке. — Да ты бы лучше смекнул, для чего здеся-то он… Смекнул бы своей головой, — она возилась у печи, выдвигала чугун. — Вот на, ешь давай… Степан грит, все можно сделать. Практически, грит, и не такие дела решаются. — И понизила голос: — На складе, грит, есть один холодильник, «Север-6». В цене, грит, сойдемся. — Добавила, со значением: — С тобой, грит, надо потолковать.
— А чего мне с ним толковать? — Сергуня поднялся, скинул с печи на диван одеяло, подушку. — Деньги есть. Покупай. Мне чо, жалко?
Лучиха вздохнула тяжко:
— Ну вот и толкуй с ним, надейся, — недовольно протопала в комнату. — Люди чужие помогают, а этот что есть, что его нет, одни хлопоты, — в сердцах включила в горнице телевизор и потушила свет.