Далеко ли до Чукотки?
![Далеко ли до Чукотки?](/uploads/covers/2024-04-04/daleko-li-do-chukotki-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Ирина Ракша
- Жанр: Советская проза
- Дата выхода: 1979
Читать книгу "Далеко ли до Чукотки?" полностью
Но мальчик неожиданно вырвался и, отбежав, остановился в дверях, настежь распахнутых на крыльцо. Стоял кулем на фоне белого снега, молча таращил на старика любопытные глазки.
— Ишь ты, петух какой! — засмеялся Сергуня, продолжая сидеть на корточках, чтобы быть вровень с мальчишкой. — Ты теперь за погодой следи. Видишь, куда ветка смотрит?
Смущенный таким вниманием, мальчик потупился, но все же буркнул:
— Вниз.
— Верно, вниз. А что это значит? — допытывался Сергуня. И сам себе ответил: — Значит, хиус будет, а то и метель. Это ветер у нас такой — хиус, с гнилого угла дует. А ты жди, когда ветка наверх пойдет, — обязательно будет вёдро. Вот тогда мы с тобой в лес и подадимся. Я тебе, маятка, кой-чего покажу.
Укутанный мальчик глядел из-под платка серьезно и ясно:
— Чего покажешь?
— Ну, белку тебе покажу, — выпрямился Сергуня.
— Живую? — не моргая, глядел пораженный мальчик.
— Эх, паря! У нас, брат, все тут живое, не в пример городу вашему. — Напоследок он сам еще раз взглянул на барометр. — А я другой себе смастерю. В любовинку-то долго ли. И удочки тебе оставлю в сарае. И еще кой-чего. Идем принимать хозяйство, — и они чинно пошли через двор, скрипя валенками, старый и малый. А следом за ними плелась собака, с утра в удивлении и тревоге сидевшая во дворе.
Конечно, старику было жаль оставлять все это — и дом, и привычную утварь. Ну, радио там, комод, тазы всякие. Сперва он было хотел забрать кое-что, но, когда утром чуть свет в дом деликатно постучала учительница и ввела с мороза за ручку укутанного мальчонку: «Здравствуйте. А вот и мы», — он понял, что ничего не возьмет. И сразу на душе стало словно бы легче. «По крайней мере, — подумал он, — не будет мороки таскаться с барахлом этим перед народом по всей деревне». Он даже обрадовался, что вещи, которые столько служили ему и Полине, которые он и сам мастерил когда-то, останутся в родном доме на обжитых, привычных местах. Как будто ничего и не изменилось. Вилы, косы, лопаты — в теплом сарае; бочки, мешки всякие — в подполье; в сенях и на вышке — ведра, корзины разные, а ухваты да миски — на кухне. Обо всем этом Сергуня подробно растолковал новой хозяйке — учительнице Вере Федоровне, улыбчивой и белолицей, с пучком на затылке. Он был доволен, что она выслушала внимательно, хотя и с рассеянностью, вполне понятной в такой момент; был доволен, что все это ей, одинокой, сгодится и сразу понадобится, поскольку она с мальчишкой из города и обзавестись ничем не успела, а тут на́ тебе — все под рукой, все готовенькое.
— Ну это надо же! Все оставляет! — говорила развеселая Зинаида, которая с утра была уже тут и помогала увязывать узлы с постелью. — И правильно! Оставляй! На что тебе это старье? К чему все туда перетаскивать? Пускай все будет новое. И жизнь и счастье! — Она озорно подмигнула учительнице, новой своей соседке: — А то как же? Две пенсии сложат — чего же не жить? Верно я говорю? — и засмеялась, унося большой узел в раскрытую дверь. Но смех был какой-то невеселый.
За воротами уже с полчаса монотонно стучал мотором новый голубенький трактор с большими силосными санями. В кабине покуривал Зинкин муж Алексей Чечнев. Он знал, что ждет и томится не зря, не зря чешет язык с прохожими, охотно объясняет каждому, в чем тут дело. Выпивка и закуска на сегодня были ему обеспечены. К тому же все это было вполне законно. Трактор по такому важному случаю выделил сам председатель и от работы Алексея освободил с обеда.
На санях свежо зеленело высокое дубровное сено, которое Алексей вместе с Сергуней перетаскали с вышки. Там же, на чердаке, они тихо распили чекушку — для начала. Еще на санях лежали охотничьи лыжи, широкие, самодельные, обшитые камусом, лежало ружье и разный плотницкий инструмент — все то, с чем Сергуня не мог и не хотел расставаться. И еще лежали узлы с одеялами и одёжей.
— Ну это надо же! Уезжает, — серьезно сказала Зинка, когда сборы были закончены и все вышли наконец за ворота. — Ну и ладно. И поезжай с богом!
Сергуня стоял веселенький и лихой, в рыжей шапке и новых, скрипящих по снегу валенках. Он щурился, задорно поглядывал на народ, ничем не выдавая своей растерянности.
Зинка рядом печально вздохнула:
— Вот мы тебя и просватали, Сергей Иванович, — и вдруг, обхватив Сергуню руками, притянула, как маленького, к высокой своей груди и громко всхлипнула: — Не поминай лихом-то… Не поминай… — Горько зажмурилась: — Это ж Полинка меня просила тебя не бросать. Пристроить за хорошего человека… — и все плакала, плакала. Наконец отпустила его и вытерла слезы ладонью. — А теперь я спокойна… — Сразу бойко махнула мужу рукой — Езжай давай! Я позже приду! Да не пей там больно-то!
Взревел мотор, и сани сразу ходко тронулись. Сергуня сидел меж узлов и с застывшей улыбкой смотрел, как быстро удаляется его дом с белой крышей, как уплывают, уменьшаются люди, все еще стоящие у ворот. Рядом осталась только белая лайка, которая неотступно бежала следом, недоуменно неся нос по ветру и забегая то с одной, то с другой стороны.
Освещенные окна деревни смотрели на долину реки и на низкие срубы банек, что темнели внизу под берегом. За избами, на задах, голубели холстинами длинные огороды. Обнесенные пряслами, они карабкались прямо на гору к самой тайге, оттесняя ее все выше и выше. Сергуня нетвердо шагал по морозной улице к шоферам в «экспедицию». Шел в расстегнутом ватнике, без рукавичек, с напряжением вглядываясь в желтые окна в кружевных занавесках, в очертанья добротных домов. Вокруг быстро темнели и меркли гряды сопок, поросшие щетиной тайги, и спокойный, могучий Эдиган, подернутый сизой дымкой. Он поднимался вершиной в небо, легко обнимая руками хребтов весь горизонт, и неподвижно парил в вышине, озирая все вокруг: и долину реки, и ленточку тракта, и заснеженную Ильинку, и, наверное, самого Сергуню. Выше него было только звездное небо.
До последних больших снегопадов Сергуня охотился в ближних его предгорьях. Целые сутки бродил с собакой по знакомым распадкам. Ходил без особой цели и надобности, без особого дела, отдыхая душой. Встречал следы и от лыж, и от лап, разгадывал лесные истории. Зверя не трогал. Белки в этом году было мало, охотников много. Не уродился кедровый орех, и белка ушла на восток, за Эдиган. За ней ушел и соболь. Домой Сергуня принес трех рябков и еще тетерева смоляного, блестящего и большого, словно индюк. Замерзшие, твердые птицы с раскинутыми веером крыльями долго лежали в холодных просторных сенях на кадке с капустой, пока Сергуня сам не взялся за них. Лучиха не любила возиться с птицей, ощипывать, потрошить да опаливать. Мясо — другое дело. А тут скажет, бывало, с усмешкой, сидя лицом к телевизору:
— Ох, добытчик! Люди вон в город ездят, холодильники в дом везут. Еще что. А этот все в лес бежит, леший… Да хоть бы с толком, — и поправит шаль на плечах, кинет в рот каленый орешек.
Сергуня на это молчал, не обижался. Думал, может, это у нее после покойного мужа, счетовода Глушкова, осталось, ворчание это. С первых же дней он почувствовал к ней какое-то необъяснимое почтение и даже любовь. Может быть, потому, что сам был сухой, как ломоть черствого хлеба, а она была пухлая, белая, как пшеничная шаньга, и степенная, как луна, к тому же была умелой хозяйкой в своем ладном просторном доме с горницей в кружевах, с красным ковром на стене, с абажуром над круглым столом. Правда, в этой благости Сергуня еще не прижился. Все здесь напоминало ему о прежнем хозяине, и он ходил по дому осторожно, словно по льду. Зато на кухне, во дворе и в сарае, где была привязана Белка, чувствовал себя куда лучше, вольготнее. К тому же про холодильник Лучиха говорила чистую правду. Про холодильник она толковала с первых же дней его переезда. «Баньку сейчас мне не надо, — добродушно отмахивалась она. — Баньку весной поставишь. Ты холодильник добудь. И у фельдшера есть, и у Сухаревых, даже у Нюрки-свинарки есть, а я, что ли, хуже?» Сергуня не знал, что на это ответить. По правде сказать, он не очень-то понимал, зачем ей дался холодильник. Ну шкаф — это ясно. Шкаф новый, полированный, с зеркалом, они сразу купили. И кровать деревянную тоже. Зараз привезли на машине из Бийска. А зачем холодильник в деревне? Холодильник — чтоб холодить, а зимою и так морозы — по ночам дом трещит, не одевшись в сени не выйдешь, да и летом в погребе снег по углам. Но раз баба моду взяла, то лучше не спорить, тем более что она уже и место холодильнику отвела — в центре горницы, между окнами, вместо комода. Но холодильников в продаже не было, и Сергуня не знал, что делать, как его доставать. Молчаливо маялся, потому что, как выяснилось, и вправду ничего не умел доставать, ничего не умел устраивать и вообще делать то, постороннее, что никак не зависело от его собственных рук и смекалки. Однако недавно Лучиха растолковала ему кое-что.
В заготпункте у Степки Варакина для охотников лежат любые товары. За пушнину можно купить не то что холодильник, а даже сервизы всякие, приемники, японские транзисторы и вообще черта в ступе. Для Сергуни, конечно, это была не новость. Он и раньше там видел на полках яркие свитеры и приемники, только все это было ему ни к чему. А теперь где же взять ее было, эту пушнину, и в таком огромном количестве? Не идти же на белку за Эдиган на два месяца. И какой теперь из него охотник, какой промысловик? Так, названье одно.
Да к тому же Сергуня тех мест и не знал как следует. Был когда-то там в юности, в далекой, почти уж забытой давности, да и был не один, а в отряде Ивана Зырянова в пятьдесят человек. Все верхами, да еще гнали нескольких лошадей для прокорма. Переход был отчаянный, но главное — тайный, через весь Эдиган по скалам, глубоким снегам, по белкам, напрямик к Талице, к заброшенной, забытой богом деревне, где засела последняя банда во главе с Каплуновым, мужиком чернобородым, сметливым и хитрым. Он был жесток, хорошо вооружен и всю Талицкую округу держал в страхе. Банда поджидала отряд Зырянова, выставляла дозоры, высылала разведку, но все, конечно, по тракту, все вдоль реки, по ущельям. А чтоб с тылу, с хребтов — об этом никто и подумать не мог. Но они прошли, пробились, мглистым, студеным рассветом неслышно спустились в морозной дымке, как с неба черные ангелы, — прямо к Талице. Неподалеку, на заимке, оставили измученных лошадей, обледенелых, обросших инеем. Хоронясь, рассыпались цепью по огородам, по сыпучему, хрусткому, точно соль, снегу. Банду, как и рассчитывали, застали врасплох, спящей по избам. Однако втихую взять не пришлось. Хлопнул выстрел, потом еще и еще, затрещал пулемет. Заметались, забегали по дворам каплуновцы в подштанниках, заржали кони. Кто-то верхом рванулся по улице вон из деревни. Но лошадь сразу же подсекли, и Сергуня, перелезая через прясла, видел, как она повалилась бессильно, подмяв седока. Пыталась встать и все сучила ногами по воздуху.
Бой был трудный и долгий: Талица — деревня разбросанная. Только к полудню, когда выкатило над Эдиганом большое малиновое, без лучей, солнце и снега стали зарными, молодой, краснощекий Сергунька Литяев, разгоряченный, но очень расстроенный, вез в санях на площадь труп кудлатого Каплунова. Тело только что выволокли из подвала, бандит сам пустил себе пулю в рот. И все жалели, что так и не взяли его живым. Сергуня нахлестывал лошадь, гнал вовсю, чтоб не дать высыпавшим на улицу настрадавшимся деревенским разодрать Каплунова в куски. Тело было огромное, неловко лежало в санях, и сапоги волочились по снегу, чертя последний след по земле. А командира Ивана Зырянова нашли только к вечеру, когда все утихло, во дворе у сбежавшего подкулачника Тишки Субботина. Иван был заколот у дровяного сарая вилами в спину. Застывшая кровь под ним накрепко смерзлась с землей, и отрывать его от земли было трудно, словно Иван не хотел расставаться с нею, родимой…