Жизнь не отменяется: слово о святой блуднице
![Жизнь не отменяется: слово о святой блуднице](/uploads/covers/2024-04-25/zhizn-ne-otmenyaetsya-slovo-o-svyatoj-bludnice-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Николай Ливанов
- Жанр: Советская проза
- Дата выхода: 1989
Читать книгу "Жизнь не отменяется: слово о святой блуднице" полностью
VI
Для деревни эти утренние часы были уже не ранними. После первой кормежки приглушился птичий гвалт, со дворов уж выгнали вечно голодных и привередливых уток, белыми пушинками заполнили пруд чистюли-гуси. Вдали по самому косогору рассыпалось разномастное стадо.
Появление гостей вызвало немалое любопытство и у взрослых и у детей. Как и в других селах, такие гости — явление нечастое. Никогда ни Серафима, ни ее подруги не ощущали на себе такого множества удивленных, вопросительных и праздных взглядов. От них становилось не по себе. Непривычный наряд, казалось, повсюду давит, мешает двигаться. Хотелось как-то вырваться из-под прицелов этих несносных взоров, избавиться от необычной одежды…
Только что открылись лавки сельпо. Агафья сразу же шмыгнула в промтоварную лавку. Серафима с Анной сначала хотели последовать за ней, но замешкались и забежали в продовольственную. Здесь еще никого не было, и подруги начали рассматривать разложенные на узких столиках и в витрине продтовары. Горкой коричневых лепешек лежали лещи, стеклянные банки, похожие на пузатые бочата, были наполнены черной икрой. Манили румянцем тульские медовые пряники, прозрачными цветными стекляшками красовались в открытых жестяных коробках леденцы. На полках чинно, по-военному выстроились портвейны, ликеры.
Серафима задержалась у широкой, но неглубокой коробки, наполненной какими-то белыми бесформенными кусками. Раньше ей не доводилось видеть что-нибудь подобное. Склонившись над витриной, она с любопытством рассматривала незнакомое лакомство.
— Интересно, что это такое?
— Это рахат-лукум — хорошая восточная сладость, — услышала Серафима совсем рядом ровный мужской голос и вздрогнула.
Перед ней был мужчина средних лет. Он встретил ее испуганный взгляд широкой улыбкой. В больших карих глазах светились приветливые живые искорки. Голову мужчины украшали густые волнистые темно-каштановые волосы, но уже с вкрапленными, как у бобра, сединами. Подкупали своей правильностью черты лица. Казалось, что недавно этот человек побывал в театральной уборной и загримировался. Ровными скобками нависали на глаза брови. С маленькой горбинкой и заостренный, как веретено, нос, а тонкие губы прятались под пышными усами с подусниками.
— Если вас интересует рецепт приготовления этого восточного лакомства, — продолжая улыбаться, доброжелательно предложил мужчина, — вы сможете его получить…
Серафима еще раз внимательно посмотрела в лицо мужчины и чуть не вскрикнула от изумления.
— Не может быть? Вы ли это, Петр Фролович! Ба!.. Сколько годов-то…
— Ну вот, наконец-то и ты узнала. А я стою и гадаю — узнает ли меня давнишняя казнительница? — негромко воскликнул Сырезкин и от удивления покачал головой. — А ты все такая же обворожительная…
Серафима почувствовала, что горячими пятнами расплывается по ее щекам румянец.
— Ну уж, полно вам, Петр Фролович… Я смотрю, вы так балагуром и остались, — преодолев растерянность, произнесла Серафима, — как у вас жизнь-то получилась?
— Кто жалуется на свою жизнь — самый несчастный человек, — подмигнул Сырезкин. — Но мне обижаться не приходится… Все вроде бы есть… Немного учился, закончил годичные курсы товароведов, и вот месяц назад направили меня сюда завмагом сельпо…
Собирался заскочить в Самойловку… Как-никак тянет. Такая уж, наверное, у человека натура… Надо, надо заскочить.
Серафима следила за каждым движением рук Сырезкина, которым он сопровождал свой воркующий говорок. Наблюдала за ним с лукавинкой в глазах. Яркими картинками мелькнуло в памяти все, что было связано с Сырезкиным — покорителем девичьих сердец, с его неожиданным и запоздалым объяснением: изуродованная Михаилом двухрядка, последние угрозы…
Петр продолжал с неубывающим азартом рассказывать о себе, о своих заботах. И хотя в этом рассказе много было туманного и недомолвок, Серафима заметила, что за эти годы Сырезкин «окультурился», подучился. Одет Петр был в новый, хорошо отутюженный костюм темно-синего цвета. Под пиджаком — белая косоворотка. Сырезкин то и дело водил пальцами по лацкану пиджака, точно пытался сбить с него пылинку. К Серафиме подошла Анна, рассматривавшая до сих пор товары в самом дальнем углу магазина.
— Пойдем, што ли? — сказала она, с недоверием взглянув на ее собеседника.
Эти слова больше встревожили Сырезкина чем Серафиму. Он косо посмотрел на подругу Серафимы, и ни с того ни с сего заговорщицким голосом спросил:
— А вы знаете, что… в промтоварную лавку сегодня должны завезти крепдешин хорошей расцветки? Если сейчас не займете очередь — не достанете.
С минуту Анна размышляла, как будто старалась уяснить смысл слов. Затем она резко повернулась, и, не, сказан ни слова, вышла из магазина.
Сырезкин пристально посмотрел на Серафиму, как бы еще раз проверяя, действительно ли перед ним давнишняя знакомая. Потом встрепенулся, видимо, от появившейся вдруг идеи.
— Я приглашаю тебя в гости! — торопливо и с жаром выпалил он. — Мы живем здесь совсем рядом. Через дом. Вот моя Ксения будет рада! Уж больно она у меня гостеприимная. Ей только подавай нового человека. Любит знакомиться с людьми…
— Спасибо, Петр Фролович, как-нибудь в другой раз я уж обязательно навещу старых знакомых…
— Да ты что! Когда-нибудь! Прямо сейчас зайдем, а то Ксюша мотанет к соседке, и жди ее два часа… Идем, идем! Чего тут рассусоливать?
Сырезкин вышел из-за прилавка и слегка дотронулся до талии Серафимы. Та посторонилась и покачала головой.
— А вы как были чудным, так им и остались. Вы-то знаете — я ведь делегатка от нашего колхоза, на слет мы приехали — Агафья, Нюрка и я. Лучшими доярками нас считают… И председатель тоже скоро подъедет сюда.
— Ну, поздравляю, поздравляю! — Сырезкин схватил руку и сжал ладонь. — Это очень прекрасно, очень прекрасно. Но до собрания еще три часа. Все равно где-то надо убивать время. Зайдем на полчасика…
— Другой раз, другой раз, Петр Фролович, — улыбалась Серафима, польщенная таким вниманием. — Заявлюсь ни с того ни с сего… Зачем твоей Ксенье канителиться из-за кого-то? Знаю, приходилось…
Но слова Серафимы, казалось, не доходили до Петра. У него было свое на языке.
— Вот обрадуется Ксения, вот обрадуется… Столько лет прошло, а? Все плохое уже давно вылетело из башки. Зачем оно теперь? Уж образумились все, остепенились…
Удивило Серафиму и то, что Сырезкин действовал так, будто уж получил ее согласие зайти к нему в гости. Он бесцеремонно взял Серафиму за руку, повел к выходу. У дверей остановился, обернулся.
— Архип! Ты тут поглядывай… Я скоро ворочусь…
Кто-то в глубине служебного отделения откликнулся, но не вышел. Сырезкин, не отпуская руки, провел Серафиму мимо груды пустых ящиков, валявшихся позади магазина, свернул резко в сторону и по задворкам направился к своему дому, который, оказалось, находился значительно дальше, чем через один двор. Серафима попыталась еще раз заупрямиться, но Петр ничего не хотел слышать. Сейчас ей было как-то неловко отвечать на такую учтивость старого знакомого упрямством, тем более, что времени свободного еще предостаточно. Подошли к большому рубленому дому, напоминавшему скорее всего общинный амбар, нежели жилое здание. Сырезкин помог Серафиме подняться на дощатое крыльцо из четырех ступенек. У самых дверей остановился, полез в карман и вытащил ключ. Но прежде чем вставить его в скважину, посмотрел по сторонам.
— Так жены-то вашей нет дома! — отпрянула назад Серафима. — Чего ж нам туда идти?
Сырезкин широко распахнул скрипучую дверь, что-то пробурчал под нос.
— Я постою здесь, — настаивала на своем Серафима. — А лучше всего-то пойду-ка назад… Агафья с Анной теперь уж затревожились. Ведь ни слова не сказала — ушла. Как-нибудь еще свидимся, Петр Фролович. Пока!
Но она не успела сойти даже на вторую ступеньку. Могучая рука Сырезкина вытянулась перед Серафимой, как шлагбаум.
— Сима, Симочка — это уже обида. Сколько лет не виделись — и даже в дом не войти. Прошу, прошу, хоть на минуточку, а то и здороваться не стану. Уж не за зверя ли ты меня считаешь? Ксения сейчас подойдет!
С этими словами Сырезкин и ввел Серафиму в свою квартиру. Это была всего лишь одна-единственная комната без прихожки и сеней. От стен, сложенных из огромных почерневших от времени бревен и пропитанных какой-то затхлой пылью, веяло запустением. Единственное, зашторенное серой занавеской небольшое окно, процеживало хилый матовый свет, который с трудом добирался до массивного стола, стоявшего почти на середине комнаты.
Постепенно в полумраке начала проглядываться длинная полка, заставленная банками, бутылками и какими-то свертками. На столе стояла пузатая керосиновая лампа-семилинейка с прокопченным доверху стеклом.
— Это нас здесь поселили, пока не подготовят хорошую квартиру. На новоселье обязательно тебя приглашу. Приедешь?
Серафима начала злиться на то, что приходится здесь без толку терять время, топтаться у порога этого затхлого отсека амбара. Она теперь уж не пыталась вырваться отсюда, но Петр по-прежнему не отпускал руки. Подошли к грубой табуретке с хорошо отшлифованным сиденьем.
— Посидим, милашка, — воркующим голосом произнес Сырезкин.
— А когда же придет ваша жена? — продолжала выпытывать Серафима, робко осматривая нехитрую обстановку.
— Будет, будет скоро, потерпи. А чтобы нам не скучно было…
Он потянулся к полочке и снял бутылку с напитком темно-рубинового цвета. Потом убрал тряпицу, накрывавшую на столе загадочный бугорок. Это были щедро насыпанные в одну кучу шоколадные конфеты и крупные розовобокие яблоки. Рядом стояли маленькие тарелочки с паюсной икрой, маслом, сыром. В руках Сырезкина вдруг оказался штопор, который он быстро ввернул в пробку бутылки.
— Прекрасный крюшон! Слыхала ты про такой напиток? Что-то вроде морса или лимонада, но немного смачнее, — приговаривал Сырезкин, наполняя стаканы. — Говорят, привозят его откуда-то из Абиссинии. У нас не могут пока делать…
Сырезкин пододвинул к себе тарелочку с икрой и подмигнул гостье.
— Только пьют его без роздыху, сразу… Я тоже, правда, еще не пробовал такого… Друг Терентий рассказывал… Специально для омоложения пьют…
— Так что же мы так… Одни… Нехорошо ведь. Надо подождать вашу Ксению…
— Да ты брось об этом. Да, я совсем забыл тебе сказать. Только сейчас вспомнил. У нее зуб коренной бабахает. Никакой жидкости в рот нельзя брать. Может, она сгоряча даже в город махнула к врачу. Все утро галдела мне об этом. Ну, ладно, давай отпробуем этой заграничной водички! — чуть ли не приказным тоном заявил Петр и, не моргнув глазом, быстро осушил стакан.
Серафима, сделала несколько крупных глотков, потом с испугом оторвалась от питья и прикрыла ладонью рот. Секунды две выпученными глазами смотрела на Сырезкина. Потом убрала руку и глубоко вздохнула.
— Что ты мне налил? Что ты наделал? — с тревогой произнесла Серафима. — Я же сейчас опьянею, а мне на слет, грамоту, сказали, вручать будут… Это же… Не знаю…
— А я и вправду, конча-епанча, что-то сморозил, — допив стакан и скосив в сторону глаза, согласился Петр. И вдруг спохватился: — Эх-ма! Да я же вместо крюшона ликер в этих потемках хватанул! А крюшон вот он, стоит и ухмыляется. Гостей я поджидал, ну и принес эту бутылочку. Вот-вот тронзель-мензель проклятый, слышь… Не найдешь такую… По блату в городе достали… Ты, конечно, не подумай, что мне-то жалко для тебя… Ни в коем случае! Для тебя ничего не жалко! Хоть и золота. Лишь бы приятность доставить. А то, вижу, ты на меня уже волком смотришь, разорвать готова… Ты яблоки, конфеты… вот икру. Ничего плохого от мизера не будет. Сухость только во рту пропадает…