Жизнь не отменяется: слово о святой блуднице
![Жизнь не отменяется: слово о святой блуднице](/uploads/covers/2024-04-25/zhizn-ne-otmenyaetsya-slovo-o-svyatoj-bludnice-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Николай Ливанов
- Жанр: Советская проза
- Дата выхода: 1989
Читать книгу "Жизнь не отменяется: слово о святой блуднице" полностью
XIX
К полуночи Серафима заметалась в жару. Она сбросила с себя одеяло, горячими руками разорвала на себе рубашку. Голова не находила места на подушке. В глазах все заплясало, запестрело. То и дело перед Серафимой появлялись громадные и круглые головы с перекореженными лицами, которые потом вдруг уменьшались до булавочной головки и через секунду вновь наплывали на Серафиму горячей массой.
Потом ей показалось, что кто-то из нее выпускает кровь и вместо нее в жилы заливает из чайника кипяток…
Начавшийся бред разбудил Прасковью и детей. Заспанная и что-то бормочущая хозяйка поднялась и зажгла семилинейку. С лампой в руках подошла к больной и дотронулась иссохшей ладонью до лба Серафимы.
— Простудилась, сестрица. Кто ж так ходит по двору? Лето еще как следует не началось, а без косынки… Ну, ладно. Сейчас мы это с божьей помощью, с божьей…
Прасковья проковыляла в сенцы, сняла со стены два пучка сушеной травы, отделила от каждого по три стебля, переломила растения надвое, положила их на дно консервной банки, залила водой и начала варить на примусе.
Старший сын, не вставая с постели, пытался несколько раз разузнать у матери, что с ней случилось, но, услышав от нее бессвязную околесицу, испуганно вытаращил глаза. Данилка же, услышав голос матери, захныкал, закапризничал. Минут двадцать звал он ее к себе, потом голос начал слабеть и наконец совсем стих.
Быстрого выздоровления не получилось. Жар несколько спал, зато появились головные боли. Снадобья Прасковьи вызывали мучительную рвоту. Но это не останавливало хозяйку. Она упорно продолжала свои эксперименты, варила травы, делала примочки.
— И как это я сразу не догадалась сварить вот из этой травы? — полушепотом иногда она спрашивала себя. — Давно бы уже все прошло.
Но от каждого нового варева желудку становилось все хуже. Теперь уже Серафима не жаловалась на головные боли. Она лежала на спине, обхватив руками живот.
Через несколько дней болезни Серафиму уже было не узнать. На лице теперь было больше признаков покойника, нежели живого человека. Обозначились темные глазные впадины, острию колючки уподобился нос, на руках вырисовывались синеватые прожилки.
Прасковье нелегко приходилось. Занимаясь врачеванием, она не забывала о детях: готовила еду, присматривала за Данилкой. Как назло, Агафья уехала в соседнюю деревню. Разные нехитрые поручения выполнялись теперь только Санькой.
Других средств для излечения, кроме настоев и отваров из травы, Прасковья не знала. Да и знать не хотела. Она была твердо уверена: рано или поздно что-нибудь обязательно должно подойти: ежели не щавель, то девясил или зверобой, а может быть, донник или любка…
Но Серафима уже отказывалась от всех снадобьев, и это выводило из себя хозяйку. Сперва она лишь чертыхалась, ворчала на Серафиму, потом стала насильно совать ей в рот ложку, наполненную зеленоватой жидкостью.
Отвергая варево, Серафима иногда резко отталкивала ложку, проливая на себя ее содержимое. И во многих местах на белье виднелись грязно-зеленые и красноватые пятна…
Прошло еще два дня борьбы за здоровье Серафимы Наконец Прасковья поняла, что все ее старания — не нужная суета. Больная угасала на глазах. Силы оставляли Серафиму. К безжизненной белизне кожи начали примешиваться синеватые оттенки. Теперь Серафима уже не дышала, а хватала жадно воздух.
Выпроводив во двор детей, Прасковья подошла к окну, встала на колени и, прижав ладонь к груди, начала издавать какие-то несуразные звуки. Закончив общение с богом, она торопливо вскочила, стряхнула пыль с юбки и тихо приблизилась к постели.
— Сима, Симочка, сестричка… А ты слышишь меня? Симочка… С богом я сейчас разговаривала на ангельском языке…
Серафима с трудом подняла веки, обнажив подернутые желтизной белки, но ничего не ответила…
— Понравилась ты господу… Такая кроткая, смиренная… Заметил он тебя на молении. Взлюбил мученицу… Вот. А я всю жизнь молюсь, а не открывает он передо мной райские ворота, а ты… Смерть — это радость для человека… Ее надобно заслужить…
— Значит, я умираю? — затухающим голосом произнесла Серафима. — А как же дети? Позови их, им напоследок кое-что скажу. К отцу, к отцу пусть идут… Им хорошо будет у него… Хорошо будет… Позови их… Данилка еще совсем…
— Богу угодно взять твою праведную душу, — негромко, но назидательно промолвила Прасковья. — Ты счастливая, ангелы в раю о тебе уж поют. Ты домой, домой, сестричка, идешь.
За спиной Прасковьи раздался громкий и удивленный голос.
— Кто тут домой собрался, кого вы тут хоронить собрались?
Хозяйка от испуга встрепенулась и резко обернулась. Перед ней была Агафья. Холодные огоньки неподвижных зрачков заставили Прасковью вздрогнуть.
— Приглянулась она богу, занедужила, уж больно понравилась… И вот чуть-чуть… И заберет он ее к себе, голубушку… До заката спадут оковы души… и райской птичкой вспорхнет она к небесам… Ты, Агафьюшка, постарайся бога ради, в зачет тебе это будет… Ты сходи в Краюшкино… Адресок дам… По-христиански надо чтобы все получилось… Все чтобы к утру было готово… Как ты думаешь, Воланов Мишка станет гроб для нее делать?
Агафья не сразу догадалась, что здесь произошло. Что за спектакль разыгрывает Прасковья? При чем тут Серафима, при чем тут гроб? Но, приглядевшись к больной, оцепенела.
— А что фельдшер говорит? Фельдшер что сказал? — чуть не вскрикнула опомнившаяся наконец Агафья.
Она еще что-то хотела сказать, но осеклась, накрыла ладонью глаза и всхлипнула.
— Не надо, голубушка, — вкрадчиво произнесла Прасковья. — Дело тут божественное, нельзя гневать его… Он сделает так, как ему угодно… он — наш владыка…
— Как? Фельдшера не надо? — уже без хныканья резко прервала Агафья. — Ты что — ведьма, что ли?
Агафья бросилась к двери, едва не свалив с табуретки Прасковью.
— Постой, постой, куда ты? Подожди, слово скажу.
Но остановить Агафью уже было нельзя. Прасковья увидела ее уже бегущей по переулку. Одной рукой она придерживала сзади на голове косынку, другой уцепилась за новенькую пестрядевую юбку, в которую нарядилась, идя в гости.
— Никого я не пущу в дом! — кричала Прасковья Агафье вслед. — Ноги твоей чтобы не было на пороге. Гадина шелудивая, подпруга скрюченная!
Накричавшись вдоволь, трясущаяся от невымещенной злобы, Прасковья торопливо направилась в курятник и через минуту выскочила из него, держа в руке ржавый, весь изгаженный белесым пометом лом.
— Аспиды, божья воля им не нравится, козявки, червяки дождевые… Ишь, против бога, — не успокаивалась Прасковья, таща волоком лом в сенцы. — Не пропущу гадов!
Притихла хозяйка уже после того как подперла ломом дверь с внутренней стороны.
Серафима уже никак не реагировала на это. Уставившись в потолок пустым, безразличным взглядом, она по-прежнему содрогалась от частого поверхностного дыхания. Не услышала она и когда к дому с грохотом подкатил по сухой и твердой дороге тарантас. С него соскочили двое: мужчина и женщина. Это были местный фельдшер Ладухин и Агафья. В одной руке фельдшер держал большую брезентовую сумку защитного цвета, на второй лежал белый халат.
Приезд незваных гостей был встречен ненавистным взглядом Прасковьи, притаившейся у маленького, годами нечищенного окошечка, встроенного в стенку у самых дверей.
— Убирайтесь подобру! Не пушу! Мой здесь дом! — донесся из сенцев дрожащий и злой голос Прасковьи. — Кара вам будет за грех!
Фельдшер и Агафья растерялись. Торкнувшись в дверь, они убедились, что старуха хорошо приладила подпорку. Попробовали уговорить Прасковью допустить к больной, но ничего не получилось. Попытались грозить — бесполезно. После многих попыток мирно решить проблему терпение Ладухина кончилось. Он повернулся спиной к двери и стал наотмашь бить в нее подошвой сапога. Сухие доски, из которых была собрана дверь, гулко забрякали, с верхней части косяка посыпалась мелкая древесная труха. Почувствовав, что после таких ударов дверь может не выдержать, старуха начала подтаскивать к ней табуретки, какие-то ящики. Для страховки рядом с ломом приладила в виде подпорок ухват и кочергу. Прасковье показалось, что она полностью сорвала замысел Ладухина и Агафьи войти в дом, поэтому позволила себе высунуться из окошечка.
— Ироды, слуги дьявола, подавитесь вы своей гордыней… Уходите. Не нарушить вам волю божью. Как ему будет угодно, так и получится… Он смотрит на вас, он покарает вас.
Фельдшер — человек уже немолодой — быстро израсходовал все свои силы при штурме Прасковьевой цитадели и теперь стоял, понурив голову, то и дело вытирая платком обильный пот. Понял он, что не с его красноречием убеждать таких, как Прасковья. Агафья, тоже вдоволь накричавшаяся, не знала, как поступить дальше.
Ладухин смотрел на мрачное Прасковьино окошечко, схватившись рукой за затылок. Он нервничал, понимая, что если сейчас не сумеет оказать помощи умирающей, то вряд ли сможет когда-нибудь поладить со своей совестью. Даже такие «уважительные» доводы, как старухины баррикады, ее религиозная фанатичность не будут перед совестью оправданием. Все равно это будет означать, что он стоял около умирающей и не оказал ей помощи.
— Вот что, Прасковья, — начал он уже спокойнее. — Выбирай одно: или я сейчас выбиваю сапогом все твои рамы, чтобы войти, или сейчас Агафья созовет народ… Тогда разнесем вдребезги твою халупу.
Ладухин облегченно вздохнул, услышав, как Прасковья с чертыханием и проклятием начала разбирать завал.
— Насильники, антихристы. Душу хотели из меня вытряхнуть. Сама поеду, милицию привезу… Сама…
Ладухина бесило, что старуха не слишком торопилась очистить проход. Она не спеша, по одной, уносила в комнату табуретки, скамейки, кочергу, ухват… Фельдшер изо всей силы навалился на дверь, раздвинул остатки баррикады и метнулся вовнутрь. На весь дом раздался истошный вопль хозяйки.
— Помогите, убивают, грабители! Да что же это творится на свете? — Прасковья обхватила руками ногу. — Ноженька ты, моя ноженька… Нарошно это он тебя изуродовал… Боже ты мой, боже… Помоги ты мне в страшную минуту…
— Так и есть! — выпалил Ладухин, взглянув уже на почти безжизненную Серафиму. — Отравление… Эй, Прасковья, быстро сюда! Чем поила?
Но в сенцах голос уже утих: старуха куда-то исчезла. Ладухин торопливо провел по лавкам и полкам глазами.
— Ага, вон чем травила. Это, кажется, стебель цикуты, сушеная ягода вороньего глаза зачем-то ей понадобилась… Вот ведь холера какая!
Двое суток шла борьба за жизнь Серафимы. Сильные яды, попавшие в снадобье Прасковьи, доконали бы больную, не появись фельдшер еще полчаса.
Ладухин денно и нощно дежурил у постели больной, наблюдая за каждым ее движением, за действием лекарств. И крепкий организм с помощью медицины в конце концов победил. Тот день, когда стало ясно, что жизнь Серафимы уже вне опасности, для фельдшера был праздником.
Ладухин пришел к своей пациентке в новом суконном костюме, начищенных сапогах.
— Так мы ее, так эту проклятую хворь! — расхаживая по комнате, он без конца твердил с упоением одни и те же слова. Чувствовалось, что старый медик гордится своей службой людям, своей важной работой.