Спасение Рейн
![Спасение Рейн](/uploads/covers/2024-05-02/spasenie-rejn-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Келси Кингсли
- Жанр: Современные любовные романы / Любительские переводы
Читать книгу "Спасение Рейн" полностью
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ГНИЛЫЕ ЯБЛОКИ
Шестнадцать лет
— Большое спасибо, Солджер, — сказала мама Билли, когда я закончил загружать дюжину пакетов с продуктами в ее багажник. — Могу ли я дать тебе чаевые?
Мой босс Гордон, сказал мне, что я не должен принимать чаевые. Подметать пол, упаковывать продукты и помогать людям грузить их в машину — это то, за что мне платят, говорил он не раз, и брать за это дополнительные деньги строго запрещено.
И все же я на мгновение замешкался, глядя, как миссис Портер достала из сумочки десятку. Смотрел на купюру в ее руке, и самый конец зеленой бумажки тихонько трепыхался на ветру, искушая меня каждым взмахом. Потом услышал этот звук, как алкоголик слышит, как хлопает крышка от бутылки пива — усиленный в десять раз, звучащий громче, чем весь остальной мир вокруг меня. Мне хотелось дотянуться до купюры, схватить в свою жадную руку и потратить на что-нибудь. На хороший, сочный бургер или, может быть, на новые джинсы в магазине. На что-то, в чем я больше нуждался, чем хотел.
Но я этого не сделал.
— О, я не могу принимать чаевые, — наконец, ответил я ей, оторвав взгляд от купюры после того, как прошло слишком много секунд. — Гордон нам не разрешает.
Мама Билли посмотрела на меня с большим сочувствием, чем мне хотелось бы. Затем она прошептала:
— Ты можешь взять это, Солджер. Я никому не скажу. Ты это знаешь.
Миссис Портер слишком сильно искушала меня. Если бы она надавила чуть сильнее, я бы, наверное, взял и свалил все на ее настойчивость, а не на то, что мне очень нужны новые носки. Но все равно покачал головой и поблагодарил ее с вымученной ухмылкой, а она вздохнула и положила деньги обратно в сумочку.
— А как насчет ужина? — спросила мама Билли с надеждой. — Может, ты хотя бы на ужин придешь? Ты так давно не заходил, и мы были бы рады тебя видеть.
Это не было преувеличением. Я уже и не помнил, когда в последний раз был у Билли дома, не говоря уже об ужине. Черт, да я вообще видел Билли только в «Яме», когда он хотел накуриться после школы или на выходных. Иногда я провожал его до дома, если поблизости больше никого не было, но обычно задерживался, чтобы пообщаться и понаблюдать за голодными взглядами, которые всегда устремлялись в мою сторону.
Не было смысла уходить, если дела шли хорошо.
Но сейчас мне хотелось поужинать у него дома. Хотел вспомнить, какой была жизнь до смерти бабушки и дедушки, когда я мог позволить себе жить не только на работе, в «Яме» и следить за тем, чтобы мама оставалась жива после того, как она отрубалась на диване. Хотел хоть раз вспомнить, что я все еще шестнадцатилетний ребенок, и мне отчаянно хотелось просто повеселиться.
Поэтому я приподнял одну сторону рта в улыбке и сказал:
— Мне бы этого очень хотелось.
И позже тем же вечером мне это действительно понравилось. Нет, не так — я полюбил это.
Боже, я полюбил все.
Я полюбил мясной рулет, который она приготовила. Полюбил картофельное пюре, стручковую фасоль с маслом и подливкой. Я полюбил свежий чай со льдом и кукурузный хлеб. Мне нравилось, что маме Билли было все равно, съедаю ли я вторую или третью порцию. Нравилось слушать, как его отец непринужденно рассказывает о своем рабочем дне. Нравилось, что мама Билли спрашивала сына, как прошли занятия в школе, и Билли отвечал скучающе, как будто она постоянно задавала ему этот вопрос, и ему надоело его слышать. Мне нравилось, что все они слушали друг друга и заботились, а больше всего нравилось, что его родители понятия не имели, чем занимается их ребенок после школы и по субботам.
Мне нравилось, что они не могли даже представить себе, что Билли когда-нибудь захочет заниматься такой ерундой, как обдолбаться маленькими розовыми таблетками.
Но я также ненавидел это, потому что знал правду.
Билли был не в себе, и я хотел бы знать, как это остановить. Хотел бы сказать что-нибудь его маме, хотел бы, чтобы она знала то же, что и я, но…
Рассказать ей о нем означало бы рассказать ей обо мне, а я не мог себе этого позволить. Не мог позволить себе ни отсутствия денег, ни того, что ее неодобрение и отвращение пронзит мое сердце и заставит меня истекать кровью на полу ее гостиной.
Поэтому я ничего не сказал об этом. На самом деле, я вообще очень мало рассказывал о себе всю ночь, боясь, что мама Билли прочтет между строк и обнаружит всю грязную правду, которую пытался скрыть. Потом, когда пришло время уходить, я еще раз поблагодарил ее за ужин. Она завернула остатки мясного рулета и отправила меня с ним домой, настояв на том, что я могу заходить к ней, когда захочу. И тогда я загадал еще кое-что. Чего не желал с тех пор, как мне было восемь лет и был самый разгар празднования моего единственного дня рождения.
«Я бы хотел, чтобы она была моей мамой».
* * *
— Где тебя черти носили? — сердито спросила мама, как только я вошел в дверь. Она сказала это так, как будто ждала меня, как будто ей было не все равно, где я был.
Но я знал, что лучше не думать о своей матери такие замечательные вещи.
Ей было плевать, где я был.
Ее не волновало ничего, кроме себя и этих дурацких таблеток.
Я бросил ключи на захламленный стол.
— На улице.
— Я спросила тебя «где».
Я не разжимал губ, когда открыл холодильник и положил туда мясной рулет в фольге. Мама, скорее всего, съест его позже, но это было нормально. Она нуждалась в нем больше, чем я.
— Извини, — резко встала с дивана мама и протопала на кухню, слегка покачиваясь на ходу. — Я спросила тебя, где ты был, черт возьми. И не смей говорить «в школе», потому что знаешь, с кем я сегодня столкнулась?
Я проворчал что-то в ответ, доставая молоко, а затем схватил с сушилки стакан — тот самый, который я мыл тем утром; моя мать не потрудилась вымыть посуду или убрать ее на место.
— Миссис Хендерсон. Помнишь ее? Она сказала мне, что слышала разговор твоих учителей в учительской. Они сказали, что не видели тебя в школе уже несколько недель. Так что говори, где ты был, или…
Я грохнул стаканом о стойку достаточно сильно, чтобы раздался слышимый звук, но не настолько, чтобы разбить его.
— Или что, мам? Что, черт возьми, ты собираешься со мной сделать?
— Или ты окажешься в глубоком дерьме — вот что.
О Боже, я хотел ей верить. Мне хотелось верить, что ей не наплевать на меня и она действительно сделает что-то по-матерински. Посадит меня под домашний арест. Нагрузит меня работой по дому, с которой я не смогу справиться в течение следующей недели. Ну хоть что-то! Но я знал лучше, и все равно ответил честно… на всякий случай.
— Я работал в продуктовом магазине, — сказал я ей, наливая молоко.
— И?
Я поднял взгляд от стакана, чтобы встретить ее обвиняющий взгляд, и прищурил глаза от раздражения.
— Что и?
— Чем, черт возьми, ты еще занимался? Потому что я прекрасно знаю, что ты не проводишь все свое время в этом чертовом продуктовом магазине, и если ты не в школе, то наверняка занимаешься чем-то другим.
В этом мама была права. Но я не стал говорить ей, чем именно занимался. Ее гнев того не стоил, а мне нужны были деньги.
Нам нужны были деньги.
— Я просто тусуюсь с парнями.
— Пиздеж, — прошипела мама, выхватывая у меня из рук пакет молока и засовывая его обратно в холодильник. — Готова поспорить, что ты там, на улице, обхаживал какую-нибудь из этих шлюшек. Не так ли?
— Да, мам, именно этим я и занимаюсь, — пробормотал я, качая головой.
Она не знала, что я все еще девственник. Когда, черт возьми, мне было найти время для секса, если был слишком занят, зарабатывая достаточно денег, чтобы быть уверенным, что смогу поддерживать свет между тысячами ее потерянных и найденных работ?
— Ну, я точно знаю, что ты принимаешь таблетки.
Вот это привлекло мое внимание.
— Что? — огрызнулся я, не обращая внимания на стакан молока на стойке. — О чем ты говоришь?
Мама поспешила к своей сумочке, спрятанной среди кучи писем и всяких безделушек на столе. Достала оранжевую бутылочку, которая была мне слишком хорошо знакома, и тряхнула ее содержимым перед моим лицом.
— Знакомо? — ехидно спросила мама, и, конечно же, так оно и было.
Я наблюдал за тем, как она трясет этой штукой, с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы самостоятельно ходить на горшок.
— Ты ведь брал их, не так ли? Не думай, что я не замечаю их пропажи, Солджер. Я облажалась — я это знаю и признаю это. Но не думай, блядь, ни на секунду, что я дура, потому что это не так, и яблоко от гребаной яблони недалеко падает.
Я медленно покачал головой.
— Ты совершенно не понимаешь, о чем говоришь.
— О, — хмыкнула мама, бросая пузырек обратно в сумку, — я точно знаю, о чем говорю. Ты чертов наркоман, как и твоя старая мама.
— Я совсем не такой, как ты, мама.
У меня мурашки побежали по коже от одной только мысли, что она может обвинить меня в том, что я хоть в чем-то похож на нее.
— И знаешь, почему?
Мама расправила плечи и посмотрела на меня снизу вверх, как будто ее худощавое, птичье телосложение ростом в метр шестьдесят сантиметров имело хоть какой-то шанс запугать меня при моем росте почти в два метра.
— Почему?
— Потому что я, — ткнул пальцем себе в грудь, стараясь попасть в логотип продуктового магазина на своей футболке, — держу этот чертов свет включенным, мам. И, кстати, ты никогда не задумывалась, почему мистер Перселл не спрашивает о квартплате, когда ты забываешь?
Я не дал ей возможности ответить. Схватил с прилавка свой стакан молока и устремился в свою комнату, где захлопнул за собой дверь и плюхнулся на неубранную кровать. Затем прочитал одну главу из книги, которую читал, послушал, как мама что-то разогревает в микроволновке — вероятно, мясной рулет, который приготовила мама Билли, — и пошла в свою комнату. Я подождал пятнадцать минут, убедившись, что она не выйдет в ближайшее время, а затем на цыпочках прокрался на кухню, залез в ее сумку и пополнил свои запасы.
Приближались выходные, и нам нужны были деньги.
* * *
Восемнадцать лет
— Эй, Солджер, у тебя есть что-нибудь для меня?
— Может быть. — Я убрал руку с плеч Тэмми, девушки, которую уже начал привыкать называть своей. По крайней мере, на данный момент. — У тебя есть что-нибудь для меня?
В «Яме» было многолюдно, но это было типично для субботнего вечера поздней весной. Я увел парня, который, как я знал, был старшеклассником, подальше от бдительных глаз и опустил руку. Он сунул мне между пальцев сложенную купюру. Я посмотрел вниз, увидел, что это двадцатка, и достал из кармана две маленькие розовые таблетки.
— Ты знаешь, как это работает, — сказал я ему, понизив голос с холодным предупреждением. — Ты не возвращаешься ко мне по крайней мере пару недель. И лучше не попадайся мне на глаза, если ты попросишь кого-нибудь другого купить для тебя товар. У меня здесь повсюду глаза. Ты меня понял?
Это было правило, в которое я по глупости верил, что оно принесет пользу. Они могли принять таблетку, может быть, поделиться ею с другом и хорошо провести время, но это было ненадолго. Я полагал, что если эти дети не будут постоянно приходить ко мне за наркотиками, то у них будет меньше шансов стать зависимыми от этого дерьма — так я говорил себе.