Сломанная скрижаль
![Сломанная скрижаль](/uploads/covers/2024-04-19/slomannaya-skrizhal-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Кристиан Бэд
- Жанр: Эпическая фантастика / Самиздат, сетевая литература / Фэнтези: прочее
Читать книгу "Сломанная скрижаль" полностью
Глава 2. Узница
Когда-то ратушей считалась только высокая угловатая башня с огромными часами под острой крышей, с кабинетами бургомистра и его помощников и единственным залом для заседаний городского совета.
В этом же зале выносились по необходимости и судебные решения.
Постепенно Йора росла, и к башне городской совет прикупил два соседних здания, объединив переходами и дома, и подвалы.
Справа от башни высился большой четырёхэтажный особняк торговца сладостями Броёра, он и сейчас сохранил на фасаде магазины, торгующие солью и пряностями. Слева стоял мрачный дом кожевника, в подвалах которого и располагалась теперь тюрьма для самых опасных врагов магистрата.
Ведьмы в «дом кожевника» не пошли. Звеня колокольчиками, они двинулись к парадному входу в ратушу. Видно, решили донести бургомистру о пленнице.
Один из стражников шёпотом выругался им вслед.
Ведьм в Йоре боялись. Вроде и колдовство исчезло из мира, а вера в ведьминскую силу всё равно теплилась.
Кто знает, может, и вправду осталось немного магии в этих мегерах? А нет, так не подведут злые бабьи языки.
На первом этаже бывшего дома кожевника квартировала городская стража. В большой прихожей звенели голоса и железо — дежурные приводили в порядок оружейную комнату.
Ханна едва успела бросить косой взгляд на копья и арбалеты, сваленные на полу, на бравого молодого мечника в новой кожаной куртке, что вытянулся, приветствуя начальника стражи.
Тот ответил небрежным салютом, свернул в оружейную комнату, засмеялся, обрадовавшись приятелям… А стражники повели Ханну на узкую лестницу, ведущую в подвал.
Дохнуло холодом и запахом нечистот — они спускались в ад, откуда уже не выбраться.
Камеры отделяла от прохода решётка из железных прутьев. Такими же решётками узники были разделены между собой.
Тёмные фигуры сидели на грязной соломе и провожали Ханну глазами. Она не могла разглядеть лиц. На весь коридор полагалось два факела, да и тот, что в конце, уже почти прогорел.
Под потолком была протянута верёвка, с которой свисали мешки. Наверное, так хранили положенную арестантам крупу, чтобы её не сожрали крысы.
«Значит, тут есть и крысы», — с тоской подумала Ханна.
Она знала: крыса может и укусить. А в сырости подземелья ранка быстро загноится, заразит кровь. Так и умрёшь, не совершив мести.
Месть…
Кто не качал на руках родное дитя, не прижимал к груди, не целовал пальчики, не молился за его счастье и добрым, и злым силам, тот не поймёт горя матери.
Ханне не дали даже похоронить дочку, подержать её холодную руку, поцеловать бледный лоб.
Не дал ей Александэр и выплакаться.
Ханна тенью бродила по дому, притворяясь больной. Даже во сне она не позволяла себе зарыдать — могли услыхать слуги и донести, и тогда побег не удался бы.
Она терпела. Молилась ушедшим богам и Сатане, отринувшему человеческий мир.
А потом слёзы перегорели, как перегорает в груди молоко. Высохли, комками соли застыв у сердца. И месть внесла первую страшную запись в книгу ожидания.
Свободная камера нашлась в самом конце коридора. Губастый стражник позвенел ключами, толкнул решётку… В полутьме и не видно было, что там есть дверь.
Пол был земляным, только в углу высилась кучка соломы. Пахло от неё так же, как и везде, — нечистотами и людскими телами.
— Вот тебе новое гнёздышко, птичка, — осклабился стражник. — Обед тебе не положен, на довольствие ставят утром. Посидишь тут голодная, может, будешь сговорчивей? Я могу подстелить плащ?
Ханна шарахнулась, но стражник ловко схватил её за плечо, прижал к себе, быстро прошёлся руками вдоль тела, обыскивая на предмет ножа, а заодно и тиская крепкую молодую грудь.
— Хороша! — усмехнулся он, и глаза его заблестели, а дыхание стало чаще. — Я принесу тебе сыра и хлеба. Хочешь, а, девка?
Он обхватил Ханну за талию, наклонился к её лицу, но она вывернулась с криком:
— Пошёл прочь! И в тюрьме нет покоя от кобелей!
— Ну, смотри, сучка, — беззлобно рассмеялся стражник. — Как бы потом не пришлось лизать за кусок сухаря. Я ведь могу и забыть поставить тебя на довольствие, а? Ты посиди, подумай. Я отдежурю и приду к тебе опосля.
Ханна не успела отшатнуться.
Стражник схватил её, сорвал с плеча суму, сдёрнул с пояса кошель. Вытряхнул медь и зеркальце прямо на грязный пол. Туда же посыпалось содержимое сумы — последняя половинка лепёшки, бурдюк с водой, чистая рубаха, кусок ткани, швейные принадлежности, хлебный нож.
Стражник собрал монеты, поднял зеркальце, выглядевшее грязным и мутным, повертел в руках, и сердце Ханны заколотилось так, словно она — воробей в кулаке бога.
Но стражник не позарился на старьё, швырнул зеркальце на пол, забрав только деньги и нож.
— Ну, пошли уже? — поторопил его второй.
Первый растянул толстые красные губы, полагая, что улыбается Ханне, засопел с сожалением, но повернулся, шагнул, захлопнул дверь из железных прутьев, запер замок.
И стражники ушли, перешучиваясь.
Факел, висевший на глухой стене в конце коридора, почти догорел, но светил Ханне больше, чем многим, — её камера была последней.
Она начала собирать своё добро на ощупь, а потом глаза привыкли к полутьме.
Ханна снарядила суму, надела пустой кошель на пояс, зажала в кулаке зеркальце и без сил опустилась на землю, не зная, кому молиться.
Пока месть была далека, ей казалось, что она явится перед Александэром как демон возмездия. Но вот она в тюрьме, руки дрожат и пальцы не слушаются.
Как быть, когда мир людей, мало того что покинут богами — его отринул сам Сатана?
Что может она, маленькая и слабая? Сумеет ли отомстить?
Но как ей жить, если дочь умерла?
Что стало с нею в аду? И в ад ли пошла душа, ведь договор с Сатаной расторгнут?
Проклятый мир! Он стал совсем никому не нужен, раз даже ад отринул его! Пустой, беспросветный! Такой же унылый и тёмный, как эта тюрьма!
Факел погас, и никто не спешил его заменить. Тьма уплотнилась и встала рядом.
А может, и хорошо, что Ханну сюда привели? Ведь ей пришлось бы искать встречи с Александэром, пробираться в его охраняемый дом.
Она хотела тайком наняться служанкой в ратушу, а теперь муж придёт сам. Нужно только дождаться.
Ханна сжала в руке зеркальце. Она не видела в нём ничего. Никого она не успела предать за свою недолгую жизнь, обмануть или отринуть безвинно.
Потому и зеркальце смотрело на неё равнодушно: не светилось, не оживало в руках.
А вот Александэр даже в темноте увидит в нём отражение дочери. И колдовство заставит его опомниться и раскаяться, достать девочку пусть даже из самого ада!
Он найдёт дочь. Или погибнет от боли и памяти!
Стражник принёс и повесил на стену новый факел, и тут же в углу зашуршало.
Ханна инстинктивно вскинула руку со своим единственным оружием — зеркальцем. Она опасалась крыс, но шевелилось что-то огромное, не меньше собаки.
— Кто там?! — спросила Ханна острым от страха голосом.
— Хлебушка! — донеслось из угла жалобное.
— Кто ты? — спросила женщина уже спокойнее.
В углу завозились, и груда тряпок сложилась в худую измученную старуху, оборванную так, что было видно сухие костистые руки и обвисшую грудь.
— Я? — Старуха почесала грудь. — Я — старая Махда. Дай хлебушка?
Судя по виду старухи, стражники просто перестали её кормить, ждали, пока помрёт.
Ханна вздохнула, сняла суму, вынула половинку лепёшки, отломила кусок, подошла к старухе и протянула.
— Хлеб? — Тощие руки затряслись.
— Хлеб, — согласилась Ханна. — А вода здесь есть?
— Воду приносит рышая, — шепеляво пробормотала старуха, вцепляясь в кусок лепёшки и пытаясь откусить от него беззубым ртом. — Кашдый вечер льёт в чашку. Шалеет меня.
Ханна пригляделась. У решётки и в самом деле стояла пустая глиняная миска.
Старуха — видать, зубов у неё и в глубине рта осталось немного — отламывала и сосала засохший хлеб.
Ханна молчала: вот всё-таки живая душа — старуха, но лучше бы её не было.
Что будет, когда вечером придёт стражник?
Неужели и это ей придётся вытерпеть, чтобы отомстить?
— А ты нездешняя, дощька… — Старуха дососала лепёшку и стала разглядывать Ханну, как украшение в лавке. Есть такая особенная старческая бесцеремонность, которая даже и не стесняет.
— Издалека пришла, — отозвалась Ханна уклончиво.
— Молодая… А муш твой хде? — удивилась старуха.
— Умер, — отрезала Ханна. — Заболел долгой зимой и умер.
Заболел. Заразился мирской властью. Правителем Серединного мира стать захотел, на чёрный трон решил сесть, скотина проклятая.
Ханна скривила губы в болезненной гримасе.
— Шалеешь его? — спросила старуха.
— Нет, — отрезала женщина. — Издох — туда ему и дорога.
Она заранее хоронила Александэра. Чтобы не жалеть потом. Потому что жалела. Ненавидела и жалела.
— А я вщё равно люблю швоего шынка, — заулыбалась старуха. И ответила на удивлённый взгляд Ханны. — Это он меня шюда пошелил. Я-то деревеншкая. Шынок ушёл в город, дошлушился до места. А дом мой шгорел, и я припёрлашь к нему за помощью, штарая перешница. Опошорить шахотела швоего крашавца, вошомнила, что он пуштит в швой дом гряшную нищенку-погорелку. Он меня и приштроил в тюрьму. А куда бы меня ещё?
— Сын? — поразилась Ханна.
— Он у меня нащальник штражи! — с гордостью произнесла старуха. — Только ты молщи, девка. Не велел он мне говорить, щья я мать. Штобы не позорила.
Ханна всмотрелась в морщинистое лицо старухи. Она хорошо запомнила начальника стражи — длинная нижняя челюсть, хрящеватый нос, и в самом деле похожий на нос старухи.
— Да неужто вот так? — поразилась она.
Наверное, бабка просто выжила из ума? А сходство — оно бывает здесь деревнями, где все друг другу родня.
— Так вот ще… — Старуха сунула руку между грудей, достала деревянную ладанку, а из неё — плотно свёрнутый кусочек пергамента. Родовую запись, что раньше давали в церквях Сатаны, о том, что душа младенца изначально запродана. — Шмотри: тут имя его, шыночка. Накиш. Он у меня такой штатный, такой крашивый…
«Статный? Мать в тюрьму бросил! «Гостиницу» ей нашёл бесплатную! И даже хлеба не даёт, скотина!» — Ханна оскалилась, как волчица, всматриваясь в темноту коридора.
***
Бургомистр мэтр Сорен с постели сегодня поднялся поздно.
Ночью его мучали кошмары. Снилась центральная улица столичной Вирны, сплошь залитая кровью. И пустой чёрный трон правителя, от которого расходились волны пульсирующей боли так, что никто теперь не мог к нему подойти.
Два года назад мир людей изменился в одну страшную ночь. Пали церкви Сатаны, разбежались советы магистров. Нарочные повезли из столицы письма о том, что магия исчезла.
Да он и сам ощутил, как перестали работать даже самые простые заклятия. Теперь он не мог ни свечу зажечь, ни отправить с письмо с вороном.
Но трон? Почему так вышло?
Почему никто из людей не может больше сесть на высокий трон правителя Серединных земель?
И… если трон заколдован, то кто мог сотворить такое в отсутствие самой магии? Значит, кто-то втайне властвует в Вирне и магия ему всё ещё подчиняется?