Черные ножи
![Черные ножи](/uploads/covers/2024-04-28/chernye-nozhi-201.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Черные ножи" полностью
Глава 23
На общее собрание комсомольской ячейки, где должны были решиться наши судьбы, мы с Носовым явились во всеоружии, надев новые костюмы, белоснежные накрахмаленные рубашки и начищенные до блеска туфли. Все это добро я приобрел на рынке, заплатив, кстати, не столь уж и большие деньги — в нынешнее время подобные предметы ценились мало, это же не продукты и не драгоценности. Леха отнекивался от подарка, но я напомнил ему, как он сражался с собакой-людоедом, и сказал, что это приз за победу. Еще мы сходили к цирюльнику и подстриглись, вычистили въевшуюся за месяцы работы грязь из-под ногтей, и выглядели теперь, как два выпускника вечерней школы, а не работяги из сборочного цеха.
Леша шествовал по коридорам, словно английский лорд, гордо задрав подбородок вверх. Я смотрелся примерно так же. С нами даже поздоровались инженеры, приняв за своих коллег.
Актовый зал был битком набит — еще бы, важное дело на кону. Всего в корпус должны были взять девять тысяч шестьсот шестьдесят человек, соответственно, на Челябинскую область приходилась примерно треть, и из этой трети на комсомольцев была выделена едва двадцатая часть. При этом заявлений парни и девчата подали раз в тридцать больше, переплюнув в этом плане всех остальных. Буквально каждый комсомолец завода просился на фронт! И не просто просился — требовал, отстаивал свою кандидатуру, спорил и убеждал.
Сегодня было уже не первое собрание, с огромным трудом до этого уже выбрали сотню счастливчиков из других цехов, и теперь они ожидали приказа, чтобы перебраться в казарму, когда корпус будет окончательно сформирован. Избранным предстояла учебка — пара месяцев на полигоне, а только потом отправка на фронт. В соседнем зале день за днем отбирали взрослый контингент, причем собрания проходили с не меньшими баталиями, чем у нас. Взрослые мужики плакали, получив отказ. Женщины относились спокойнее.
По слухам, Зальцман, которого вновь назначили директором Кировского завода, зверствовал, ставя на девяносто процентов прошений отказы. «Возражаю!» — безжалостно писал он собственной рукой, не желая отпускать на фронт квалифицированных рабочих, считая, что специалисты принесут больше пользы здесь, у станков. Его можно было понять, на нем висел оборонный заказ, госплан, за срыв которого можно было пойти под расстрельную статью. В крайних случаях даже с фронта возвращали особо ценных работников, а на все слова, что, мол, смена уже подготовлена, возражал: «Подготовил? Да пока он научится, а ты-то вот тут уже!»
Корякин клялся, как своими словами слышал, когда относил очередное заявление в приемную, как Исаак Моисеевич орал на секретаршу: «Кто приходит с заявлением — отбирать, рвать, отправлять обратно в цех!»
Отсеивали и по другим причинам: старше сорока — не годишься, фамилия походит на немецкую — отказ, происхождение не пролетарское — иди обратно в цех!
Имелась и еще одна проблема — всего три процента состава бойцов имели высшее образование, где-то четверть — неполное среднее, а остальные — максимум начальную школу. Многие не имели и этого. Таких возвращали из части на завод с припиской: «Безграмотный!»
В общем, обстановка была нервная. Но план пока перевыполняли, как и обычно. В составе корпуса формировали три бригады, по числу областей, и на каждую бригаду нужно было внепланово выпустить по 54 танка, каждый из которых стоил 156 тысяч рублей.
Кто-то отдавал зарплату, кто-то отпускные, мальчишки разбивали копилки — все шло на нужды корпуса. Помимо самих машин требовалось укомплектовать корпус многими необходимыми вещами, начиная от обмундирования и гимнастерок, кончая часами для танков, патронами и портянками.
Мария Снегирева, как обычно, первой взяла слово:
— Когда товарищ Сталин одобрил создание нашего корпуса, он знал, что все в едином порыве пойдут записываться бить врага. Но мы не можем отправить на фронт каждого! Кто-то должен работать и в тылу. Так что, попрошу, товарищи, отказы воспринимать спокойно, без эмоций… ваши силы нужны нам здесь не меньше, чем там!..
Это все я слышал многократно, меня интересовала конкретика. Благо, начали разбор кандидатов по алфавиту, и я был почти в самом начале. До меня отказывали почти всем, особо не вдаваясь в объяснения и дискуссии. Нет и нет. Отвергнутые пытались спорить, но все было бесполезно — отказ был окончательный и обжалованию не подлежал. Голосовали за того или иного кандидата не все присутствующие в зале люди, а только семь человек, сидящие за большим столом на трибуне. Среди них были комсорг комсомольской ячейки, зам начальника нашего цеха, представители других цехов и ответственный от заводского отдела НКВД, но не знакомый мне Куликов, а мужчина постарше, обладатель густых кавалерийских усов.
Когда добрались до моей фамилии, я напрягся. Рекомендаций я собрал достаточно, в комсомоле состоял с четырнадцати лет, и все равно было тревожно. Выберут? Или отклонят без объяснения, как многих.
Снегирева передала членам комиссии мое заявление и прочие документы, которые я собрал.
— Герой, с какой стороны ни глянь, и при этом, такой молодой? — уточнил один из замов, изучив документы. — Такого на фронт отправлять — кадрами разбрасываться! Нам здесь тоже люди требуются!
Я вскочил на ноги, хотя слова мне не давали, и громко произнес:
— Считаю, что там я принесу больше пользы! Прошу зачислить меня в корпус!
Члены комиссии переглянулись между собой. Я видел, что единого решения у них еще нет. И попробовал додавить:
— В крайнем случае, запишите в рембригаду! Главное — отправьте на фронт! Мочи нет, хочу фрицев бить! А не отправите — сбегу! Клянусь!
Зал одобрительно зашумел. Даже те, кому уже отказали, теперь болели за меня, прекрасно понимая мотивы, мною движущие.
— И меня тоже! — вскочил рядом со мной Леха.
— Носов, сядь! — теперь уже Снегирева поднялась из-за стола и требовательно выставила указательный палец в сторону своего ухажера. — До тебя еще очередь дойдет!
Леша смущенно опустился на жесткую поверхность кресла и умолк, я же сдаваться не собирался и продолжал:
— У меня показатели по стрельбам максимальные, я знаю все наши танки наизусть. Мое место — на передовой! Прошу, поймите это!
— Успокойтесь, Буров, — теперь уже комсорг поднялся на ноги и лично подошел к каждому, сидящему на трибуне, чтобы обсудить мою кандидатуру. Мне же оставалось только послушаться и бухнуться в кресло рядом с Лехой.
Обсуждение длилось дольше обычного, но даже до первых рядом не доносилось ни слова. Комиссия решала мой вопрос, и почему-то мне казалось, что они откажут. Интуиция, чуйка, как ни назови, она работала. Я уже начал обдумывать альтернативный способ попасть в действующую армию — таких имелось множество, главное — добраться до линии фронта.
— Значит так, Буров… — общее решение поручили озвучить Снегиревой, и выражения ее лица мне не понравился совершенно. — Комиссия постановила…
Высокая дверь внезапно распахнулась, и в зал вошел Зальман в неизменном кожаном плаще до пола. Присутствующие, включая комиссию, встали, приветствуя директора завода, но Исаак Моисеевич коротким жестом велел всем занять свои места, взошел на трибуну, подошел к комсоргу, фамилии которого я так и не запомнил, и о чем-то с ним негромко переговорил. После чего столь же стремительно вышел из зала, по дороге, кажется, подмигнув мне. Впрочем, в последнем я был не уверен, слишком уж невероятно это выглядело.
Снегирева подскочила к комсоргу, тот ей коротко ей что-то объяснил, и Мария, чуть растерянно произнесла:
— Поздравляю, Буров, ты зачислен!..
Леха восторженно потряс меня за плечи, но вот ему не повезло. Когда дело дошло до его фамилии, комиссия единогласно проголосовала «против», и никакие уговоры не помогли.
Мы вышли из зала в смешанных чувствах. Я был доволен, что все получилось. Носов же был настолько расстроен, и я не знал, как его утешить. Вновь разглагольствоваться о той пользе, которую он принесет стране на заводе, не хотелось. Сейчас бы это на него не воздействовало.
Я зашел с другой стороны:
— Придется тебе, друг мой, теперь за меня выполнять очень важные задания…
— Это какие? — не понял Леша, чуть повернув ко мне голову. Я заметил, что глаза у него чуть поблескивали от едва сдерживаемых слез. Ну куда ему на фронт? Совсем еще пацан. Впрочем, там служили ребята и помладше, однако не все из них выбрали свою судьбу добровольно.
— Подопечных моих подкармливать! А то, боюсь, разбегутся без присмотра!
Леша, конечно, знал историю с беспризорниками, и даже пару раз ездил со мной в Миасс, искренне переживая за судьбу детей, и не только тех, кого я пристроил в детдом, но и прочих, живущих там на государственном обеспечении.
— А еще секция… нужно ребят тренировать, а ты сейчас, получается, самый опытный!
Это было правдой. С Лешей мы начали заниматься раньше, чем с остальными, еще в подвале в начале декабря, и это сказалось на его показателях. Я тогда сконцентрировал все свое внимание исключительно на нем одном, и к моменту создания секции он оказался вторым лидером по подготовке после меня. Были, конечно, ребята и покрепче физически, но им пока не хватало знаний и умений. Поэтому Алексей пользовался авторитетом и частенько выполнял роль помощника тренера, проводя общие разминки и контролируя повтор упражнений и отработку приемов. Конечно, до полноценного бойца ему было еще далеко, но, если сравнивать с тем, кем он был еще несколько месяцев назад, то Леха вырос на три головы. Пожалуй, сейчас бы он вышел победителем, встреться он вновь в подворотне с двумя-тремя гопниками. Это был несомненный прогресс, но работы предстояло еще много, и, конечно, ему самому необходим был опытный наставник, но тренера в настоящее время были в большом дефиците.
В цеху царило радостное оживление. Едва мы с Лешей, переодевшись в рабочую одежду, подошли к нашим, как Корякин, широко улыбаясь, сообщил:
— Меня взяли! Наконец! Зальцман лично дал добро! И по Казакову решение положительное! — Это значило, что по остальным членам бригады отказ. Но если посмотреть число желающих попасть в корпус, то процент по нашей команде был очень высок. Из шести человек взяли троих — это, пожалуй, рекорд! Петр Михайлович, между тем, продолжил: — Более того, разрешили собрать танк «под себя»! Сами соберем, сами на нем и воевать будем! Тридцатьчетверку, конечно!
Остаток дня я летал, как на крыльях. Странное состояние для человека, который собирался отправиться туда, где убивают, но я был счастлив, словно наконец-то обрел утерянный на время смысл жизни. Леха, наоборот, был мрачен и неразговорчив, как и Филиппов с Ворониным.
Позже я успел заскочить в медсанчасть и застал там Настю в слезах.
— Что случилось? — спросил я, уже зная ответ.
И не ошибся.
— Отказ! Снова отказ! И опять без объяснения причин! Но я-то знаю в чем дело — в происхождении! Не доверяют! Думают, что предам! Перебегу на сторону врага! Они не понимают, что я не перебегу… моя родина — Россия! Я здесь родилась, здесь и умру. Мои предки — боевые офицеры! Да, они не нарушили свою присягу в семнадцатом году… их право. Ведь слово дается лишь однажды. Второй присяги быть не может — это уже присяга предателя. Понимаешь⁈..