Я знаю ночь
![Я знаю ночь](/uploads/covers/2024-04-27/ya-znayu-noch-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Виктор Шутов
- Жанр: Военная проза / Советская проза
- Дата выхода: 1962
Читать книгу "Я знаю ночь" полностью
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Живой рубеж войны разделил два мира. Фашистские войска бросались в атаки на защитников Кавказа и Волги, Воронежа и Ленинграда. А на фронтах из уст в уста передавалась клятва советских воинов.
— Ни шагу назад!
— Ни шагу назад, — шептал Андрей Бойков, когда старший сержант Готовчиков читал газету со священной клятвой.
Снова и снова рвались немецкие самолеты к Ленинграду. Теперь они летали одиночками. Стервятники пытались прорваться или на рассвете, или на закате, рассчитывая на то, что бдительность в это время притупляется. Но по-прежнему зенитчики и летчики, слухачи и прожектористы были на местах.
Андрей втянулся в солдатскую жизнь. Наравне со зрячими возил воду, чистил картошку на кухне, дежурил по землянке.
Приказ Верховного Главнокомандующего в связи с 25-й годовщиной Октября слушал сосредоточенно. Потом повторял целые фразы: «Никакая другая страна и никакая другая армия не смогла бы выдержать подобный натиск озверелых банд немецко-фашистских разбойников и их союзников». Вспоминал рассказы, очерки и статьи в газетах о героях и гордился тем, что и на нем одежда солдата.
Эта была тихая радость. Никто о ней не знал и не должен был знать. Некоторые фразы из приказа глубоко врезались в душу. «От исхода этой борьбы зависит судьба Советского государства, свобода и независимость Родины». И снова вставало детство с нуждой и слезами. Горе и нужду несет враг. Андрей сжимал кулаки. Почему я слепой? Ходил бы в атаки, как другие... От обиды кусал губы и глухо стонал.
А над фронтами, над страной уже веял ветерок радостного предчувствия. Выдержали... Выстояли. С юга приходили отрадные вести: оккупантов окружили под Сталинградом. Андрей просил Бондаря:
— Объясни, как это вышло. Надежно, Коля?
— Котелок добротный. Не выберутся! — Николай обнимал товарища и прижимал к себе.
По ночам немцы не давали покоя, но днем все забывалось: газеты сообщали об успешном наступлении на фронтах. Бойцы выражали шумную радость. Только Николай Бондарь ходил помрачневший. Ему было нелегко. Словно не война главное в его жизни сейчас, а отношения с Ириной Фальковой. Она упорно вытесняла из сердца донецкую девчонку, одноклассницу Алку Швец.
Причиной этому был еще и дневник Люды Петровой. Уже при первой встрече Николай подумал, что у Ирины Фальковой должна быть такая же судьба, как и у незнакомой девушки. И что это тетрадь Ирины попала к нему в руки. Хотелось подойти к девушке и спросить:
— Ты помнишь свои записи? Вот эту, например: «Назло ноющим хожу и напеваю песенку Максима. Уж очень они наслаждаются своими страданиями... Таскаются в бомбоубежище с подушками и всякой требухой. Черт с ними!» А эту? «Недавно пережила неприятные минуты: шла, шла и вдруг села в сугроб. Не понимаю, зачем села. И вдруг поняла... Я могу умереть. Не от осколка, не от бомбы — от голода... Стало так мерзко от этой мысли, тошно, что я вскочила — откуда силы взялись — и даже несколько шагов пробежала... Какая противная смерть: человек слабеет, становится ко всему безразличным, равнодушным. Говорит расслабленным голосом, взгляд пустой, двигается вяло... Пускай все, только не это...»
Любовь к Ирине у Бондаря еще не пробилась наружу. Он не мог бы объяснить свое состояние, но подобное переживал впервые. При разговоре с Ириной краснел. Волновался, когда другие называли ее имя, тосковал, когда долго не видел девушку.
— Что делать? — спросил как-то Андрея. Ему Николай доверял самое сокровенное.
Бойков немного помолчал.
— В таких делах я не советчик. Поступай как подсказывает сердце, — проговорил он.
— Сердце, сердце, — рассердился Николай. — Во всем война виновата. Она разлучила, она и свела. Радоваться бы, а у меня в груди жжет...
— Плохо, когда там пусто... Ты же человек. Но ко всему нужна еще сила воли... Как на меня слепота навалилась! Если бы сдался — раздавила. Со зрением и я любовь потерял, — Андрей наклонил голову. Потом повернулся к Бондарю:
— Спасибо, люди поддержали... Иван Васильевич Зинченко...
— Да, силу иметь не мешает, — присмирев, повторил Николай и задумчиво добавил, — как трудно счастье дается... Смешно, право. Война, а я о счастье...
— Из-за него, Коля, воюем с фашистами...
Вскоре на точке шумно отметили учреждение медали «За оборону Ленинграда». Особенно радовалась Ольга Антонова.
— Приеду домой, — говорила она, — вся деревня завидовать будет. Защитница Ленинграда. Вот!
И еще одно событие взбудоражило бойцов. Случилось это в морозную январскую ночь. Бойков дежурил на звукоулавливателе. Когда направил трубы на северовосток, услыхал долгий тревожный гул. Содрогался воздух и доносилось монотонное басовое урчание, словно за сотни километров от позиции происходило смещение земли. Она трескалась и с грохотом проваливалась в пропасть. Днем гул притих, будто удалился. В сторону Ладожского озера беспрерывно летели наши самолеты. Бойцы поняли — в том районе началось наступление советских войск.
— Пошли!
— А мы, что куры на насесте, — буркнул Бондарь.
Но долго сидеть не пришлось. Враг решил мстить Ленинграду за поражение в районе Шлиссельбурга. Там войска Ленинградского фронта форсировали Неву, вышли к Синявино и соединились с Волховским фронтом.
Фашисты летали на город одиночками и небольшими группами. Беспрерывно, методически. Ночью во время дежурства руки и лицо немилосердно жег мороз. Бойков и в минуты затишья не покидал сиденья. Он осунулся, похудел, стал разговорчивее. Вот и сейчас ему хотелось поговорить с Бондарем. В который раз поделиться радостью: ведь прорвали блокаду.
Руки заученно поворачивают маховик. В наушниках — тишина. Но что это? Далеко-далеко зашелестел звук. Андрей насторожился.
Гул вихлял из стороны в сторону, то забирался вверх, то шел прямо. Поворачивал назад и на миг исчезал. Но вот снова комариное гудение в левом ухе. Бойков стал делать «затылочное равновесие». Тот же самый звук. «Чего он кружит?» Андрей поморщился от неприятного назойливого ощущения в затылке.
Облака плыли быстро. Иногда в трубы врывался ветер. Его завывания мешали наблюдать за далекой целью. Николай поглядывал на небо. В просвете показывались одинокие звезды. В затылке гудело от моторов уже нескольких самолетов. Доложили о цели. Выстрелил прожектор. Луч уперся в тучу и беспомощно затрепыхал на ней. Потом сунулся вправо и погас. Тотчас захлопали выстрелы зениток: батареи ставили заградительный огонь. Бойков слышал в наушниках свист и разрывы снарядов. Все представлялось стеной, о которую бьются немецкие самолеты. Не слышал, как Бондарь выдохнул:
— Идет на нас...
Горящий самолет летел в сторону позиции.
Готовчиков увидел вверху маленькое белое пятно и скомандовал осветить. На экране темного неба вспыхнул серебряный пятачок парашюта. Его сносило в сторону позиции. Стрельба прекратилась. В небе шуршали тучи. Тысячи глаз бойцов и ленинградцев следили за спускающимся летчиком. Фалькова передала приказ с КП роты:
— Готовчикову взять немца!
Бондарь, Готовчиков и Коляда с карабинами наперевес, проваливаясь в снегу, побежали навстречу парашютисту. Он спускался все ниже и ниже. Луч прожектора уже состриг верхушки деревьев и кустов. Летчик опустился на поле в ста метрах от позиции. Раздались выстрелы.
Через полчаса пленного ввели в землянку. Вошел Андрей. У немецкого летчика округлились глаза. Человек в синих очках и с палкой в руках, мелко переставляя ноги, подошел к нему. Следом шла Ирина Фалькова... Бойков нащупал столб, подпиравший накат землянки, и прислонился к нему. Стоял молча и глубоко дышал. Летчик отшатнулся к столу. Ему померещилось, что в неярком свете коптилки за синими очками сверкнули гневные глаза советского солдата. Тогда он перевел взгляд на Ирину и увидел подчеркнутое бегающим пламенем, красивое женское лицо.
— Майн гот, — прошептал немец сухими губами.
В его глазах стоял испуг и удивление. О чем подумал чужой человек, пленный враг? Может быть, о суде, который совершит сейчас людская совесть устами слепого солдата и молодой женщины.
Дверь землянки с шумом открылась. На пороге показался Зинченко. За ним вошли майор и переводчик. Пленный сразу обрел спокойствие, отвечал подчеркнуто вежливо. Он командир бомбардировщика «хейнкель-III». Обер-лейтенант Крюгер. Бомбил Париж и Лондон. Пять раз летал на Ленинград. Да, сейчас летают одиночками и на большой высоте. Зенитная артиллерия стреляет очень метко. Особенно трудным считается сектор, где сбили его сегодня. Этот участок старались обходить.
Полковник обвел взглядом присутствующих, остановился на Андрее Бойкове. Попросил переводчика:
— Передайте: этот человек стоял на посту.
— Слепой?!—не поверил офицер.
— Сомневаешься? — зло спросил Андрей. — Да, слепой. Ты летал над Европой. Убивал женщин и детей. Прорывался к Ленинграду. Бросал бомбы в меня... Я не вижу тебя, но знаю, кто ты...
Андрей передохнул. Обер-лейтенант наклонился, обхватив голову руками.
— Я сильнее тебя...
Андрею было трудно говорить. Слова теснились в груди. Он не мог высказать их так, как они складывались в голове. «Ты носил на крыльях самолета мрак... Мы развеяли его. Это только начало...»
Бойков слышал дыхание врага, силился представить его. А перед ним вставал мост и мертвый человек. Он видел рухнувшие стены и слышал стон маленькой девочки под развалинами. Ему чудился тревожный голос
Веры Тихоновой и оживали мужественные слова Люды Петровой. Он ощущал теплоту заботливых рук, познавшей безысходное горе, своей соседки Марии Павловны и слышал горький вопрос Бондаря: «А как же любовь?..»
Ему показалось, что он снова восходит на большую гору. Перед ним открывается необъятный простор. Он прозрел и видит землю. И везде — у деревень и сел, на лесных полянах и в степных краях — могильные холмы. Над одними возвышаются деревянные кресты. Это нашли свой конец черные солдаты фашистской армии. Другие увенчаны пятиконечными звездочками. Под ними спят воины великой армии свободы. А вокруг, куда ни кинешь взгляд, стоят с непокрытыми головами миллионы людей. И он обращается к ним:
— Братья, не дайте повториться этому!