Санитарная рубка
![Санитарная рубка](/uploads/covers/2024-04-09/sanitarnaya-rubka-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Михаил Щукин
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2024
Читать книгу "Санитарная рубка" полностью
21
Свет мощных фар рассекал ночную темноту, выхватывал во всю ширину улицу, которая проходила между панельными девятиэтажками, одинаково серыми и мрачными, подскакивал вверх и падал вниз — ямы на асфальте гнездились так густо, что изловчиться и объехать их не было никакой возможности. Ни единого фонаря на улице не мигало, и лишь возле некоторых подъездов одиноко и тускло светили еще никем не разбитые лампочки. Мелькнула выхваченная светом стайка бродячих собак, и злые глаза у них вспыхнули, как костерки, вспыхнули и сразу погасли. По-волчьи поджимая хвосты, собаки кинулись в темень и растворились. Водитель ловко вильнул, проскакивая открытый люк, крышку с которого, видно, давно уже утащили на металлолом, выругался сквозь зубы и остановил машину на краю небольшой площади, где девятиэтажки стояли полукругом. Здесь, как и на всей улице, густилась непроницаемая ночь, подсвеченная лишь в нескольких местах едва мерцающими огоньками. Это горели свечки в разномастных ларьках, натыканных как попало прямо посреди площади. Электричество к ларькам, сваренным из железных пластин, не подводили, потому как власти не разрешали, поэтому в некоторых из них, работавших круглосуточно, предпочитали обходиться стеариновыми свечками — дешево и вполне достаточно, чтобы пересчитать деньги, дать сдачу и просунуть в узкий проем в зарешеченном окне просимый товар: сигареты, спирт «Роял», водку с ликом Григория Распутина на этикетке и просто спирт, именуемый султыгой, без всяких этикеток и без наклеек, в бутылках, неплотно заткнутых пластмассовыми пробками.
«Бизнес, мать твою за ногу! — Караваев, выйдя из машины, смотрел на мерцающие огоньки ларьков, поднимал взгляд выше, на темные девятиэтажки, и ему казалось, что темнота эта никогда не рассеется, что легла она здесь навечно. — Сбуровить бы бульдозерами, чтоб глаза не мозолили!» Он не любил уличных торговцев, блошиные рынки и скопища вот таких ларьков — раздражали они его убогим видом, и всякий раз, когда глядел на них, не мог избавиться от ощущения, что кто-то путается у него под ногами и не дает шагать твердо и широко.
Еще раз глянул на тусклые огоньки и спросил, не оборачиваясь, у охранника, неслышно вставшего у него за спиной:
— У тебя фонарик есть? А то опять в подъезде на ощупь будем шарахаться!
— Есть, я захватил.
— Ну, пошли…
Фонарик не понадобился, лампочки в подъезде оказались целыми, и свет горел. Поднялись на второй этаж, Караваев осторожно постучал в дверь, обитую деревянными рейками. Долго никто не отзывался, он постучал еще раз, и за дверью послышались торопливые шаги, приглушенный женский голос спросил:
— Кто там?
— Это я, Галя. Разбудил, наверно, но ты уж извиняй…
Щелкнул замок, дверь открылась, и худенькая, еще молодая женщина, придерживая одной рукой воротник халата, отступила в глубь узкого коридора, пропуская Караваева. Тот осторожно, почти на цыпочках, вошел в квартиру, тихо, бесшумно закрыл за собой дверь, прошептал:
— Спит?
Галина молча кивнула и прошла на кухню, включила там свет и принялась наливать воды в чайник.
— Да подожди ты со своим чаем, — остановил ее Караваев, вытащил из кармана цветастую коробку и положил на стол. Вот лекарство. Садись, посиди.
Она послушно присела на стул, и Караваев долго смотрел на нее, словно пытался что-то вспомнить. Он всегда так смотрел, когда время от времени, внезапно и без всяких предупреждений появлялся в этой маленькой однокомнатной квартирке, где царила, проявляясь в каждом углу и в каждой вещи, аккуратная, чистая до стерильности нищета. Даже на халате у Галины, на локте, была пришита мелкими, почти незаметными стежками круглая заплатка.
— Сколько раз говорить — купи себе чего-нибудь. И не вздумай на еде экономить! Слышишь?
— Конечно, слышу, я же не глухая. На еде я не экономлю, хорошо питаюсь, я же понимаю, если у меня сил не будет, кто за Ванечкой приглядит… — Голос у Галины звучал негромко, но удивительно певуче, будто она не произносила слова, а пропевала их. Этот голос буквально завораживал Караваева, и он всякий раз ждал, с первой встречи, когда увидел эту женщину, что вот, сейчас, послышатся в распевном голосе близкие слезы, прорвется отчаяние, но ничего подобного до сих пор не услышал. Другая на ее месте ревела бы, как под ножом, а эта — нет. Молча, терпеливо тащила свой хомут, внешне оставаясь спокойной, и всем своим видом показывала, что в сочувствии не нуждается. Именно голосом и спокойствием поразила она Караваева, когда оказалась у него в кабинете. Оказалась совершенно случайно, он ее, можно сказать, сам привел, едва ли не за руку.
В тот день Караваев принимал у строителей только что выложенные плиткой дорожки, которые пересекали маленький сквер перед новым офисом в центре города. Офис этот, трехэтажный, с огромными окнами, с ярко-зеленой крышей вырос на игровой площадке, закрыв собой и оставив на задах бывшее здание детского садика, где приходилось ютиться долгое время. Караваев мечтал о таком офисе, радовался, когда он появился, к строительству относился ревностно и придирчиво, буквально мордовал работяг и их начальников, если находил недоделки. Тыкал носом и популярно объяснял, откуда у этих мастеров растут руки и из какого места сами эти мастера появились. Так было и с плиткой, когда увидел, что уложена она неровно. Топал ногами в эти плитки, ругался и вдруг краем глаза заметил, что у нижней ступени высокого крыльца, которое вело к главному входу, остановилась женщина в старом демисезонном пальто и в низко повязанном платке. Ступила на мрамор, которым были выложены ступени, взялась за блестящие металлические перила и замерла, опустив голову. Долго так стояла, затем медленно спустилась с нижней ступени и побрела по новой, только что выложенной дорожке к выходу, к железным кованым воротам.
До сегодняшнего дня Караваев не мог самому себе объяснить — по какой причине он бросил ругаться со строителями, догнал эту женщину и привел к себе в кабинет. Он ни капли не сомневался, глядя на её одежду, что перед ним просительница, а к этой публике у него со временем выработалось стойкое неприятие. Кто только ни просил денег у фирмы «Беркут»: всякие фонды, которых развелось, как тараканов у нерадивой хозяйки, артисты, художники, инвалиды, ветераны, общественники — иногда казалось, что весь Сибирск выстроился к нему в очередь. Но Караваев быстро сообразил и очередь эту бесконечную отрегулировал — запретил носить в кабинет письма с просьбами о финансовой помощи, а ответы давать короткие и одинаковые: в данный момент нет возможности… Если звонили из областной администрации или мэрии и просили принять того или иного человека, он не отказывался. Человека принимал, выслушивал, в углу прошения ставил свою размашистую подпись, дату и шлепал печать, которая всегда находилась у него под рукой. Затем звонил в колокольчик, вызывая секретаршу, отдавал ей прошение и коротко буркал:
— В бухгалтерию.
Посетитель, благодарно кланяясь, уходил счастливым, не ведая о том, что на печати, по кругу, было написано следующее: «Беркут» — не бл…дь, чтобы каждому давать!» Печать и надпись на ней Караваев придумал сам и долго хохотал, довольный, когда придумал. Просителя, получившего такую резолюцию, секретарша заносила в черный список, и бедолага уже больше никогда не мог попасть на прием или дозвониться по телефону. Впрочем, полным скупердяем Караваев не был, деньги на сторону давал, иногда немаленькие, но давал лишь в том случае, когда твердо знал, что они зря не пропадут, а принесут ему пользу.
И вот встала у него в кабинете, отказавшись присесть, женщина в старом демисезонном пальто и спокойно, без надрыва и не заискивая, поведала певучим голосом, что она мать-одиночка и сын у нее смертельно болен. Вылечить его никто не сможет, а возможно лишь одно облегчить его страдания импортным лекарством, которое стоит больших денег…
— Чего обратно-то пошла? Поднялась на ступеньку и передумала? — не удержался, спросил Караваев и поразился прозвучавшему ответу:
— Да, передумала, посмотрела на здание, увидела, что оно очень богатое, и поняла, что зря пришла. Богатые, как правило, сторонятся чужой беды, наверное, она их пугает, вот и шарахаются, как черти от ладана…
Она не просила, не унижалась, не пускала слезу, как другие, она вообще была непохожей на других. И своей непохожестью удивила Караваева, так удивила, что он ей безоговорочно поверил:
— Рецепт у тебя есть?
Женщина расстегнула верхние пуговицы пальто, откуда-то из глубины, видно, из внутреннего кармана достала бумажный лист, развернула его и осторожно положила на край стола. По сгибам лист уже залоснился, и нетрудно было догадаться, что его десятки раз разворачивали и снова складывали. И еще заметил Караваев цепким взглядом глубоко посаженных глаз, что не было у женщины в руках ни сумочки, ни пакета — все ее богатство свободно помещалось в кармане старого пальто. Он записал ее адрес, оставил рецепт у себя на столе, и она ушла, выговорив на прощание певучим голосом короткое «спасибо».
Лекарство Караваев привез ей сам, и тогда, впервые войдя в однокомнатную квартирку, увидел в углу на диванчике пятилетнего Ванечку — белокурого, кудрявого, как девочка, с большущими карими глазами на бледном, даже чуть синеватом лице. Ванечка улыбался, глядя на него, и было в его тихой улыбке что-то такое, трудно объяснимое словами, что в горле начинало першить. Кроме лекарства Караваев привез еще и деньги в конверте, но Галина от денег наотрез отказалась и объяснила, что недавно подрядилась мыть еще три подъезда, и теперь на питание и на одежду для Ванечки вполне хватает. Деньги Караваев все-таки украдкой оставил на тумбочке в прихожей, но, когда приехал во второй раз, увидел, что они, в нераспечатанном конверте, лежат на прежнем месте. Было это еще полгода назад, а конверт и по сегодняшний день лежал нераспечатанным.
— Как Ванечка?
— Спасибо, держимся. Может, все-таки чаю выпьете?
— Нет, в следующий раз. У меня еще дела сегодня.
— Да какие дела, ночь ведь уже…
— Кому ночь, а кому — пахота. Ладно, поехал я. А деньги все-таки потрать на себя, нечего заплатки пришивать.
Галина ничего не ответила, но он знал заранее, что конверт останется нераспечатанным.
Тихо стукнула дверь. Караваев спускался следом за охранником, который дожидался его на площадке, и испытывал странное, прямо-таки неодолимое желание — вернуться. Оно возникало у него всякий раз, когда приходило время уходить, будто там, в однокомнатной квартирке, он находился под невидимой защитой, окружавшей со всех сторон, душа ни о чем не тревожилась и была такой безмятежной, какой, пожалуй, не была никогда. А теперь, покинув эту квартирку и спускаясь по лестнице, он одновременно и тоскливо думал, что ждут его за дверью подъезда темень, езда по разбитой дороге, свет фар, освещающих запущенность и неприбранность улицы и постоянная настороженность; затем они сменятся уютом его богатого загородного дома, но и там, за толстыми каменными стенами, под круглосуточной охраной, душевного спокойствия, только что испытанного, уже не будет. Настороженность не отпускала его даже во сне.