Сочинения
Аким Нахимов
Сборник избранных сочинений харьковского поэта, сатирика, юмориста и баснописца Акима Нахимова (1782-1814), одного из самых остроумных и талантливых авторов Украины начала XIX века, писавших на великоросском языке. Третье, дополненное издание 1822 года. Помимо сатирических, иронических, юмористических стихов и басен, в сборнике напечатаны и его лирические, и религиозные стихи, а также проза.
Книга добавлена:
12-05-2024, 08:28
![Сочинения](/uploads/covers/2024-04-14/sochineniya-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Аким Нахимов
- Жанр: Юмористические стихи / Литература ХIX века (эпоха Промышленной революции)
- Дата выхода: 1822
Читать книгу "Сочинения" полностью
Грозила бездна поглотить,
Но мужа правого душою
Ничто, ничто не устрашит.
_____________
I. САТИРИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ
Предисловие к российской грамматике
Блажен, кто в жизни сей с указкой меж перстов,
Прошед сквозь «юс» и «кси», достигнул до складов,
И тамо в «бра» и «дра» прилежно углублялся;
Чей ум во чтении довольно подвизался,
И наконец, явя в писании успех,
Российской грамоты взошёл на самый верх.
Как уголь от золы, так от невежд отличен,
Кто рисовать азы способен и привычен:
Почтен от всех такой премудрый человек,
И перед ним ничто кузнец и дровосек. –
В России исстари ведутся грамотеи,
Преборзые писцы, прехитры крючкодеи,
Которых дивная, пернатая рука,*
Как лошадь почтова̀ поспешна и прытка.
Реченные руки под гибкими перстами
Плодятся литеры с различными хвостами.
Писать – велика вещь, достойная трудов;
Но льзя ль без горести взирать на тех писцов,
Которы пишут так проворно, крючковато,
Да только без пути, не ясно, длинновато?
Тара̀барщина плод их жалкого пера! –
Подобно до времён Великого Петра
Из лык сандалии чухонцы соплетали,
Однако же они искусства в том не знали;
Но лишь монарх на них вниманье обратил,
Чухонский лапоть вдруг вид новый получил.
Российской грамоте полезно то и нужно,
Чтоб жить с грамматикой всегда в связи и дружно.
Являют опыты, что без науки сей
Калека, иль слепец несчастный грамотей!
Искусно с глаз его бельмо она снимает;
О, чудо! грамотник внезапно прозирает;
Как солнце азбука тогда пред ним блестит.
Не веря сам себе, он с изумленьем зрит
Разнообразных слов начало, род и свойство,
Премены дивные и чудное устройство!
Прозревший грамотей не ощупью идет,
В писаниях его тарабарщѝны нет;
И слава громкая повсюду возвещает:
«Такого-то писца уж всякий понимает!»
_____________
Элегия
Восплачь, канцелярист, повытчик, секретарь.
Надсмотрщик возрыдай и вся приказна тварь!
Ланиты в горести чернилами натрите
И в перси перьями друг друга поразите:
О, сколь вы за грехи наказаны судьбой!
Зрят тучу страшную палаты над собой.
Которой молния грозит вам просвещеньем.
И акциденций всех, и ябед истребленьем.
Как древо сокрушён, падёт подьячих род;
Увы! настал для вас теперь плачевный год!
Какие времена! должны вы слушать курсы.
Судебные места все превратятся в бурсы.
Ах! если бы воскрес один хоть думный дьяк,
И с челобитною явясь пред царский зрак:
«Чем заслужили гнев мои, – воскликнул, – внуки,
Что посылаются к ним палачи науки?
Ты хочешь, чтоб от их немилосердных рук
Расправился или переломился крюк.
О солнце! не лишай ты филинов затменья!
Да крюк пребудет крюк по силе уложенья!»
Но что! где дьяк и где прошение к царю?
Беда коллежскому теперь секретарю.
«О чин асессорский, толико вожделенный!
Ты убегаешь днесь, когда я, восхищенный,
Мнил обнимать тебя, как друга, как алтын;
Быть может – навсегда прости, любезный чин!
Сколь тяжко для меня, степенна человека,
Учиться начинать, проживши уж полвека.
Какие каверзы, какое зло для нас
О просвещении гласящий нам указ!
Друзья! пока ещё не свѐтло в нашем мире,
На счёт просителей пойдём гулять в трактире:
С отчаянья начнём как можно больше драть:
Свет близок – должно ли ворам теперь дремать?»
_____________
Зверинец
Учёный Усурум недавно отыскал
Предревний манускрипт на языке еврейском,
И в оном начитал,
Что при царе халдейском,
Не знает точно при каком,
Жил был халдей Салваназарадом. –
Не столь о языке французском мы радеем,
Как к скотскому он прилежал
И так в нём успевал,
Что говорил с ослом, как будто бы с халдеем.
Кто где, а наш мудрец всё со зверьми:
С скотами для него жить лучше, чем с людьми.
Лишь только рассветёт, уж он спешит в зверинец
И зверю каждому несёт с собой гостинец:
Иному сена пук, другому мяса кус.
Встречают все его; и заяц тут не трус;
К халдею лев, тигр даже льстится!
Один осёл косится:
Не хочет разделиться
С козлом гостинцем пополам:
«Меня равнять козлам!
Нет, брат, хоть я теперь жую траву с скотами,
Но прежде с господами
Я кушал за одним столом:
Был в жизни человек, по смерти стал ослом!
Я шляхтич Гурнгарндрас: не смей шутить со мною,
Иль формою суда разведаюсь с тобою!» –
«Как жалко мне, – вскричал с насмешкою халдей, –
Что прежде не имел ты длинных сих ушей.
Для шляхтича они великая прикраса;
Знавал я Гурнгарндраса;
Всем такать, всех лизать,
Спину̀ пред всяким изгибать,
Его то было дело:
Кто подл, на счастье тот всегда надейся смело!»
Халдеев сей ответ понравился козлу,
Он гордо подошёл к ослу,
Так заблея̀л, тряся во гневе бородою:
«Мне низко говорить со шляхтою такою:
Я прежде был паша, тот дивный Беккоккос,*
Чей в свете славился огромностию нос.
В серале целый век, как в масле сыр катался,*
И с Хрюхряхрюсом лишь в богатстве не равнялся». –
«Да, – хрюкнул боров вдруг, – имел я с миллион!» –
«А пользы от того?» – спросил сердито слон.
«Та польза, что всегда я быль ужасно тучен!» –
«Да стал ли чрез тебя другой благополучен?» –
«Немного, слон, теперь найдёшь глупцов таких,
Чтоб думали и о других:
Свет нынешний наполнен мудрецами…» –
«Которы, – слон взревел, затопавши ногами, –
Достойны быть, как ты, свинья̀ми!» –
«Да ты нам не указ! – прикрикнула лиса: –
В науке жить с людьми не знал ты ни аза,
Хотя великим ты министром слыл халдейским; –
Вот я-то мудрецом могу почесться светским.
Ласкаючись ко всем с умильнейшим лицом,
Казалась другом всем и всем была врагом,
Достоинства людей мешками измеряла,
Для пользы и ослов хвалами осыпала,
И в силе через то у знатных я была:
С тобою, грубый слон, лишь сладить не могла!
Но вашей братии немного ведь в столице,
Так нечего о вас заботиться лисице».
Халдей,
Мохнатых слушая людей,
Дивился –
И порознь каждого он расспросить решился,
В каком кто звании при жизни состоял?
«Я был судья, – медведь сказал, –
И кожу не одну с невинности содрал!» –
«Я назывался Ворворвором.
И ты был не судьёй, а сущим живодёром!» –
Рычал великодушный лев,
Сверкая взорами, разинув страшный зев.
«Я протестуюся! – вскричала россомаха: –
Смотрите! судия смердит уже от страха;
Поступком сицевым* обижена и я,
Понеже в должности была секретаря;
Лев будет под судом по моему прошенью,
И карачун дадим всему его именью!» –
«А ты, волк, чем служил?» –
Халдей у бирюка спросил.
«Я то ж, как и медведь, присяжный кож сдиратель –
В Палате председатель». –
«А ты, барсук?» –
«Я также был приказный крюк;
Но не лупил людей, как будто бы скотину,
А скромно продавал законы по алтыну». –
«Ну, ты, олень, скажи, кто прежде был таков?» –
«Я был охотник Люблюпсов:
В отъезжем поле мать когда зверей травила,
Верхом меня родила;
И мой отец охоту так любил,
Что в псарне с гончими и спал, и ел, и пил.
Я также, будучи их одарён геройством,
Не славе жертвовал, но дичине спокойством!» –
«А ваша честь, кто вы, сурок?» –
«Разбойничек, то есть, картёжный я игрок!
Тузом и двойкою я нажил капиталец!» –
«А ты, слепой красавец,
Кто ты, угрюмый крот?» –
«Я всё: законник, волхв, философ, звездочёт,
И словом: в форме я учёный первоклассный!
Все мыши и кроты согласны,
Что я был чудо-человек:
Хоть здраво ни о чём не мыслил весь мой век,
Но умер, погружён премудрости в пучине;
В навозе рылся я, в навозе роюсь ныне!» –
«А ты, почтенный господин,
Благочестивый кот, какой имел ты чин?» –
«Я человек не светский, но духовный,
По милости Творца, был жрец верховный;
Был образ кротости, смирения пример,
Свят духом, но притом халдейский кавалер.
Духовную мою трапѐзу составляло:
Млеко̀, сыр, масло, сало,
О стаде пекся я по долгу пастухов,
Но я терпеть не мог мышей-еретиков!» –
«А ты что скажешь нам, баран?» –
«О! я, суда̀рь, из столбовых дворян.
На бранном поприще искал мой предок славы,
А я мух колотил в деревне для забавы;
Мой предок для того без сна в трудах потел,
Чтоб после правнучек попил, поспал, поел». –
«Ты выслушай меня, – вскричала обезьяна: –
Вот я-то тварь была преславна
И много обществу я пользы принесла:
Изрядно кушала, изрядно и пила,
Отменно прыгала, кривлялась бесподобно,
Играла дамами, как шашками, свободно;
Щелка̀ла по носу и знатных я господ,
Хоть я была ничто, как гаер иль урод,
Достойный забавлять на ярмарках народ.
Пристойность, правда, стыд всегда мне были чу̀жды,
В религии совсем я не имела ну̀жды,
И будучи во всём глупее лошака,
Я принимала вид большого знатока;
В искусстве льстить слыла великой мастерицей,
В обманах, в хитростях поспорила б с лисицей;
На счёт других жила приятно, без забот,
И словом: я была скотина a la mode». –
«Ну, ты, хомяк, скажи, ты что был за детина?» –
«Ах! государь, я был торговый мужичина.
Товаром мелочным сперва я начал торг.
Стыд, правда, совесть, Бог –
На чисты денежки всё это продавалось:
Иной день раз пятьсот божиться мне случалось.
Когда же на̀жил я изрядный капитал,
То так богобоя̀злив стал,
Что лишь по старой я привычке плутовал:
За доброе, подчас, я продавал гнилое,
И брал не более как впятеро иль втрое.
Аршин и ножницы, весы, рука и взор,
Зуб каждый у купца и даже лавка – вор!
Не должен покупщик отнюдь обвёртке верить:
Готова и она обвесить и обмерить». –
«Молчи, подлец, – вскричал Салваназарадом, –