Сочинения
![Сочинения](/uploads/covers/2024-04-14/sochineniya-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Аким Нахимов
- Жанр: Юмористические стихи / Литература ХIX века (эпоха Промышленной революции)
- Дата выхода: 1822
Читать книгу "Сочинения" полностью
Се из ничтожества внезапно извлечён!
Ключ же выразумения сего восторга в предыдущих строках находится.
По столь отличном окончании учебной, так сказать, карьеры в июне 1808 года, мысль об устроении себя на будущее время заняла нашего автора. Почему, отправившись в деревню, родителем ему в наследство назначенную, принял её под надзор свой, стараясь между тем приискать себе достойную подругу жизни. Вскоре Промысл указал ему таковую[6] по сердцу, в соседстве, с коею и вступил он в супружество в генваре 1810 года. В сие-то время оставлял он не мирные леса[7] (ибо деревня его лежит больше в степных местах), а мирный кров свой и семейные удовольствия, для преподавания словесности в курсе, для гражданских чиновников, учреждённом при Харьковском университете. Будучи потом убеждаем домашними обстоятельствами и неудобностью поездки, для одной лекции в неделю, почти за пятьдесят верст, и, не докончивши, оставил оный в половине 1811 года. Около сего времени начали ему встречаться, одно за другим, родственные и семейные огорчения, сильно подействовавшие на состояние его здоровья и самой жизни. Вдруг лишается он любимой сестры, потом погребает почтенного родителя; возвращается в дом и находит единственную отраду свою – единственного сына – первенца при последнем издыхании. Смерть, не пощадившая сего малютку, поразила горестно отца его до такой степени, что с сей поры справедливо полагать надобно начало и собственной его кончины. Хотя всеблагому Промыслу угодно было вскоре утешить его рождением дочери, и потом другой; но прежнее здоровье его никогда уже не восстановлялось. Наконец, усиливающаяся слабость довела его до чахотной лихорадки[8] (febris hectica), от коей он и скончался на 33 году своего возраста июня 17, 1815 года.[9]*
Здесь по порядку следовало бы сказать нечто о наружности Нахимова; но поелику он сам себя лучшим образом изобразил в следующей ниже сего пиесе «К самому себе», то я и умолчу об ней. Нельзя однако ж оставить без всякого замечания те места из «Памяти…» господина Масловича, в коих он говорит о костюме, образе жизни, добродетелях и недостатках Нахимова[10]. По всему видно, что господин сочинитель «Памяти…», выставивши единожды героя своего с какою-то оригинальною скромностью – и во всём, приписавши оную странностям, коими он изобиловал (стр. 22), был уже в необходимости выдержать себя и наполнить означенные страницы странностями до такой степени! По чести сказать, они слишком выисканы и увеличены. Это правда, что Нахимов не принадлежал к числу щёголей (петиметров), коих осмеивал, но одевался всегда опрятно и прилично; в худую же погоду, во время дождя, прохаживаться (стран. 33) в одном новом фраке вовсе не мог потому, что здоровье его не позволяло, и он вообще любил кутаться; жил также соответственно своему роду и достатку, занимая всегда три или два чистых и светлых покоев (там же), а после и весь дом, имея притом достаточную прислугу; тоже надобно сказать о затворе окон и дверей, свече среди дня при действии пиитического восторга. (там же). Одним словом, бывши ему товарищем и приятелем с начала до конца курса по университету, я не заметил подобных в нём постоянных оригинальностей, коим случайности – имея своё исключение, – всегда противополагаются. Самое благоразумие велит сюда причислить всё сказанное господином Масловичем о Нахимове, равно и фризовый верблюжьего цвету сюртук, картуз особенного покроя и суковатую палку (стр. 32). Скажем нечто и о скромности, справедливо Масловичем замеченной, но только и она не была единственною; а то вовсе несправедливо, будто бы она происходила от странностей. Источником оной были честолюбие, которое у Нахимова, si licet parva componere magnis,* было, так сказать, Суворовское. А кто дерзнёт подумать даже, что скромность сего бессмертного героя происходила от странностей? Всякий, оком любомудрым взглянувший на сочинения Нахимова, не посмеётся моему сравнению; и разнородные гении в одном чём-либо могут встретиться. Наконец должно бы сказать здесь что-либо как о добродетелях, так и недостатках описываемого; но я оставляю сие: и тем и другим достойную цену воздать может одно только правосудие Божие; нам же смертным долг велит следовать первым и прощать последние. В заключение сего жизнеописания издатель Нахимова долгом поставляет указать некоторые анахронизмы господина Масловича, относительно его сочинений сделанные, и отвечать на скромные его замечания: 1) на неправильное разделение оных при издании, и 2) на непомещение некоторых. Касательно первого довольно сказать, что ещё при первом издании ясно означено было время, когда наш автор большую часть написал – это пребывание его в университете; почему ошибочно господин Маслович отнёс означенные («Память...» на стран. 28) сочинения к позднейшему времени, и особенно рассуждение о словесных обезьянах к 1812 году: оное написано еще в 1807 году, что доказывается подлинником его руки – и тогда уже дух Нахимова предвидел участь сих словесных животных. Далее – что я поместил и в первом и во втором изданиях – «Зверинец» в разряд «Сатирических сочинений», а не в число «Басен». В сем последовал я распределению самого сочинителя, ещё при жизни им сделанному, по коему вообще первое издание и напечатано. Мысль, что сочинитель не меньше меня и самого господина Масловича разумел роды или классификацию сочинений, совершенно убедила меня не делать в том никакой отмены. Наконец, господин сочинитель «Памяти…», попеняв мне за то, почему я наравне с «Мерзилкиным» не поставил «Похвалы гроку» и «Стихов рожку»*, хотя сам же и оправдывает меня коротеньким рассуждением о выборе предметов. Однако ж я позволю себе заметить, что упрёк сделан мне неосмотрительно, то есть, не вникнувши в содержание «Мерзилкина», которое весьма хорошо указывает на гибельное слепотствование, с каким препоручалось некогда воспитание Пурсоньякам,* ядоносные коих наставления породили не одного Мерзилкина. Статься может, что и сие третье издание покажется господину Масловичу не во всём полным, ибо не все сочинения помещены и нет оным разборов. В оправдание на сие скажу, что первые не все помещены быть могут, а последние признаются вовсе ненужными.
Д. Б.
К самому себе
Престань, Нахимов, злобу света
И жребий свой ты проклинать;
Послушай моего совета,
И ты забудешь тосковать.
Судьба тебе определила
В сем мире несколько пожить;
По милости своей решила
Тебя в число людей вместить.
Так сделалось, как ей угодно:
Ты чувствуешь, что ты живёшь;
Летаешь мыслями свободно,
Сидишь и ходишь, ешь и пьёшь.
Чего ж, безумный, ты желаешь,
И жребий свой за что клянёшь;
Тоскуешь, бесишься, мечтаешь,
С досады волосы дерёшь? –
Того ль, что жизнь твоя не вечна,
Что будешь ты ничто – опять;
Что дни твои так скоротечны,
Всегда что должен смерти ждать;
Что ты не создан исполином,
Вольтер какого описал;*
Или Аммона славным сыном,
Пред коим свет весь трепетал;
Сокровищ Креза не стяжаешь,
Не столь премудр, как Соломон,
Не так красно̀ мысль выражаешь,
Как Демосфен, иль Цицерон;
Не можешь так играть на лире,
Как славный Тимофей играл,
И дерзостно парить в эфире,
Как некогда парил Дедал;
Прелестного Альцибиада
Что ты не одарён красой,
И милой нимфы нежна взгляда
Пленить не можешь ты собой;
Не знаешь светска обращенья:
Задумчив, медлен, нелюдим;
Не любишь шумного веселья:
Суровым кажешься и злым;
Что ты совсем почти немеешь,
Как должно с дамой говорить,
Подсесть под бок ты к ней не смеешь,
Не можешь в модном свете жить, –
Не то ли дух твой возмущает,
И не даёт покойно спать;
Тебя не то ли заставляет
Всегда на жребий свой роптать?
Или, о будущем мечтая,
В нём бедствия грозящи зришь
И, их всечасно ожидая,
Чрез то себя несчастным чтишь?
Оставь мечту сию нелепу
И впредь пустого не желай;
Престань в тоску вдаваться слепо.
Печали мнимы презирай,
Судьба, иль Божье провиденье
Тебя желало произвесть
Не для того, чтоб лишь мученье
Тебе в сем мире перенесть.
Оно премудро, совершенно,
Ты в том уверен должен быть,
Закон Его всенепременный,
Чтоб тварям всем благотворить.
Но слабый смертный не измерит
Путей невидимых Его;
Колеблется, вопит, не верит,
Трепещет часто от всего.
Затем-то должен ты решиться,
Чтоб впредь великодушней быть;
И что с тобою ни случится,
С терпеньем всё переносить.
От мнимого добра прямое
Всегда старайся отличать,
Чтоб привидение пустое.
За счастье не почитать.
Люби всем сердцем добродетель,
И мнениям не верь людским;
Пусть совесть будет лишь свидетель
И мыслям и делам твоим.
Достигнуть мудрости старайся,
Себя найболее познай;
Душою к Богу прилепляйся
И к ближнему любовь питай.
Гнушайся глупым суеверьем,
Нелепы бредни презирай;
Не пышностью, но просвещеньем
Себя от черни отличай.
Беги притворства и обмана;
Боярам знатным ты не льсти:
В различных орденах болвана
Болваном, а не богом чти.
Хоть лестью то себе доставишь,
Что будешь в ленте и с крестом;
Но счастлив ты чрез то не станешь,
Коль счастья нет в тебе самом.
Лишь прямо тот блажен, кто честен,
Находит сладость, кто в добре:
Хоть в мире он не так известен,
Но он спокоен сам в себе.
Для доброго нет бедства в свете,
Оно злодеям лишь грозит:
Так Бог сказал в своем завете,
И так нам здравый ум гласит.
Хоть смертных часто обольщает
Богатство, слава, красота;
Но всё то гибнет, исчезает,
Как будто пыль, или мечта.
Одно добро лишь неизменно:
Его источник есть сам Бог! –
Когда б всегда ты несомненно
В сих мыслях пребывать возмог,
Тогда б ты счастьем наслаждался
Средь самых горестнейших дней,
И смело к цели приближался
Сей жизни временной своей.
Того смерть только устрашает,
Злодейства кто всегда творит!
Прошедшее его терзает,
Отрады в будущем не зрит.
Взгляни на злобного Нерона,
Как умирал ужасно он;
Сравни Сократа, Фокиона:
Кончина их… приятный сон. –
О сем, Нахимов, ты прилежно
Всегда как станешь размышлять,
То будешь мирно, безмятежно
Свою ты жизнь препровождать.