Тёмные истории Северо-Запада
![Тёмные истории Северо-Запада](/uploads/covers/2024-05-05/tyomnye-istorii-severo-zapada-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Юрий Погуляй
- Жанр: Ужасы / Современная проза / Проза / Мистика / Новелла
- Дата выхода: 2024
Читать книгу "Тёмные истории Северо-Запада" полностью
Белобородый (Новгородская область)
Свет. Тьма. Иногда сумрак. Серый тяжелый сумрак и неистребимый запах пыли. Они окружают меня уже не первую вечность, и теперь я сам уже часть затхлого небытия. Я пустота, в которой остались лишь пересохшие опухшие губы да свинцовые гири в черепе. Холодные грузики, безуспешно выдавливающие мои глаза прочь из головы. Больше у меня ничего нет. Звуки, запахи, глаза и губы.
Я вишу в «нигде и никогда», но слышу где-то за границей туманного мира бубнение радио да скрип половиц надо мною. Там равнодушно продолжается жизнь. Сквозь туман доносятся глухие разговоры посетителей. Раздается старческий, обманчиво немощный голос и к нему добавляются множество других. Они приходят и уходят, они всегда разные, и мне каждый раз хочется кричать, чтобы позвать их, но я не знаю, как открыть рот. Я больше не умею говорить. Есть только сухие губы и холодные глаза. Я пустота, я сумрак, я пыль.
Я – пыль.
«Кха!»
Кашель Белобородого выдрал меня из бесконечности. Вернул в подвал, растревожив сознание интонациями старика. Он что-то бубнил наверху, где скрипели половицы, и в голосе прослеживались знакомые нотки. Мягкие, опутывающие, липкие знаки особого интереса к собеседнику. Ему отвечал женский голос, и это значило, что скоро в подвале вновь загорится свет.
Время пришло. Опять. Взгляд сам собой уткнулся в темноту, туда, где за старой ширмой прятался опутанный ремнями стул. Память содрогнулась, как выворачиваемый наизнанку желудок, и выблевнула образы, от которых-то я и прятался в небытии. Они ожившими кадаврами зашевелились в углах, поползли на свет, пробуждая эмоции, и я почти вспомнил тот страх и ту боль. Вновь увидел подвал сквозь залившую глаза кровь. Увидел стеллажи с пялящимися на меня злыми фигурками. Одна из них, еще безликая, пустая - стояла на столе, и при взгляде на нее почему-то становилось легче. Перед глазами вновь всплыло лицо старика с пушистой бородой и его острые инструменты. Голубые глаза Белобородого весело щурились, когда он...
Нет. Не хочу вспоминать. Не хочу.
Последнюю вечность больше всего хотелось закрыть глаза. Хотя бы ненадолго, чтобы просто не видеть место Боли, когда загорается свет. Но я не могу даже моргнуть. Жестокая ирония судьбы: когда-то прежде, до подвала, бездействие раздражало меня пуще прочих грехов, а пассивных людей так вообще хотелось сжечь в доменных печах. Я презирал аморфность и все время куда-то спешил, чего-то хотел, планировал. Но теперь небытие - то, что мне нужно. Потому что в нем нет Боли. Поэтому я пустота. Я покой.
Голоса приблизились:
- Да бросьте, барышня. Ко мне с самой Москвы приезжали, кха-кха. Только заради возможности посмотреть на них. А уж ленинградцы каждые выходные тут, кха. Иногда и на велосипедах заезжают, а отседова от станции под тридцать километров надо по шоссе катиться. И ничего, едут. Вот, кха, думаю еще отельчик открыть. А что? Места у нас красивые, речка рядом.
Я вспомнил счастливый ветер в лицо и гул уставших ног, крутящих педали. Когда-то судьба провела меня по мосту через эту реку, к музею «Куклы Алевтина». Нет. Нельзя вспоминать дальше. Так можно пробудить Боль! Потому что если осталось что-то кроме небытия — то только мучение. Нельзя вспоминать. Нельзя. Лучше пыль и пустота. Думай об этом. Пыль и пустота. Я – пыль!
Но голоса тревожили.
- Я видела вконтакте альбом знакомой и поражалась. Очень хотела сама посмотреть. У вас золотые руки. Просто золотые. Не зря приехала. Вы все это сами сделали?
- А то! Вот этими самыми. Кха.
Эти “кха” пронзают острыми, невыносимыми лезвиями. До костей.
- Просто великолепно. Такие тонкие черты. Они как настоящие. Как… Живые!
- Спасибо, спасибо, барышня. Кха-кха. Каждая уникальна, не сомневайтесь. У каждой за спиной целая жизнь. Своя история, кха.
- Это так романтично. Вы истинный создатель, Алевтин Игнатьевич.
Они были совсем рядом, эти голоса. Если бы я мог повернуться, то, наверное, увидел бы щель света между дверью и полом. Когда-то она единственная напоминала о мире по ту сторону подвала. Когда я был прикован к месту Боли.
Нет. Нельзя вспоминать.
- Да, в этом что-то есть от создателя, барышня. Кха. Что-то божественное, если хотите. Могу показать вам, над чем сейчас работаю. Не желаете взглянуть на мастерскую?
“Нет!” - беззвучно, недвижимо закричал я в пустоту. “Не-е-е-ет!”
Память возвращалась. Я бы зажмурился, сжался бы, спрятался в темноте, но те кадавры уже доползли до меня и стояли напротив, заставляя вспоминать.
Я - пустота. Я - пустота, пожалуйста!
- Боже, это было бы просто великолепно! Я могу сфотографировать?
Старик замолчал. Тьма испуганным зверем разорвалась на клочья и попряталась по углам от проникшего в подвал света. Они открыли дверь и стояли у лестницы, в проеме. Если бы я мог повернуться. Если бы я мог предупредить незнакомку.
- В… внизу? – она засомневалась.
- А что такого?
“Нет!” – заверещал я немыми устами.
Подвал загорелся огнями потрескивающих ламп, свет выдрал из темноты стеллажи с расставленными на них уродливыми куклами. Явил миру рабочий стол с потеками на матовой поверхности, ширму, за которой прятался стул Боли.
Меня скрутило от страха и ожидания.
- Я…
Глухой стук прервал слова девушки. Так бьет по черепу колотушка. Я услышал, как тело скатилось по ступенькам. Услышал, как с сопением по лестнице спустился Белобородый. Если бы я мог, то обязательно закрыл бы глаза. Зажмурился бы так, чтобы веки склеились навсегда.
Потому что я буду вынужден смотреть на стул Боли. И тот скоро вернет меня в те времена, когда ремни терзали мою плоть, притягивая мое измученное тело к спинке. Пожалуйста, не надо. Нет! Я - пустота!
Белобородый оттащил безвольное тело к стулу. Его движения были до ужаса будничные, как у человека, совершающего ежедневный ритуал, и даже не задумывающегося о своих действиях. Мышечная память и опыт прожитых лет.
Он, напевая что-то, сдвинул ширму, и та скрипнула, складываясь. Белобородый поднял безвольную жертву подмышки и усадил на стул. Затянул ремни, небрежно с виду, но тщательно. Сильно. Я помнил их власть.
Я не хотел видеть то, что опять вернулось в подвал. Но не мог закрыть глаза. Не мог сделать даже такую малость!
Он выкатил из дальнего угла стойку для капельницы, повесил на нее прозрачный пузырь с раствором, опытным жестом подсоединил иглу, поднял ее на свет и придирчиво вгляделся. Я смотрел на девушку. Она красива. Проклятье, она так красива. Белобородый сноровисто ввел иглу в вену жертвы, и это значило, что больше ей не суждено пошевелиться. Что она тоже никогда не закроет глаза.
Мне захотелось плакать.
Старик перевел дух, и с любовью оглядел полки с куклами. Он смотрел на нас, а мы на него. На миг его нежный, родительский взгляд коснулся меня.
- Кха, - кашлянул он и ушел из подвала.
Мне ничего не оставалось, как наблюдать за новой жертвой Белобородого. У нее чудесные тонкие брови, и наверняка великолепные глаза. Старик таких любит. С щелчком выключился свет, и в тишине подвала осталось лишь дыхание девушки. Пока еще ровное
Я благодарен темноте. Иногда это почти то же самое, что закрыть глаза. Если бы еще заткнуть уши и не слышать ее мягких, домашних вдохов и выдохов. Лишь бы не слышать, как они меняются по воле Белобородого.
Когда старик вернулся, в его руках был желтый кожаный саквояж. На потертом боку красовалась наклейка с пальмами. Сопя и причмокивая, Алевтин вытащил из кармана нескладную фигурку человечка из IKEA. Поставил ее на стол, напротив девушки. Придирчиво проверил, увидит ли жертва куклу.
Когда-то я смотрел сквозь кровавый туман Боли на такую же игрушку. Ремни надежно держали меня под ножом Белобородого, отрава из капельницы превратила тело в студень, а я смотрел на безделушку из шведского магазина и знал, что в ней мое спасение. Так говорил старик, когда...
Нет. Нет. Не хочу вспоминать это. Я - пустота. Я - пыль. Я - кукла. Я пялящийся со стеллажей уродец. Одна из сотни проклятых душ. Меня давно нет. Мое тело он распилил на этом столе и вынес в пластиковых ведрах. И я наблюдал за этим с выделенной мне полки.
Старик неторопливо завернулся в полиэтиленовый дождевик, натянул на бороду прозрачный пакет, и встал так, чтобы девушка с зафиксированной головой видела убежище от Боли. Он открыл чемоданчик и достал оттуда тонкий острый скальпель. Провел им по лицу жертвы, раскроив щеку. Кровь потекла по юной, бархатной коже, и веки несчастной распахнулись.
"Нет" опять безмолвно закричал я.
Сколько раз я уже видел такое? Сколько кукол сделал Белобородый, пока единственной моей мечтой было закрыть глаза? Они все оказывались на стуле, и подвал впитывал их немые страдания.
Старик оттянул девушке веко и ловко вырезал его. Жертва не пошевелилась, но Боль была с ней, я отчетливо это помнил. Боль будет частью её до тех пор, пока девочка не найдет в себе силы сбежать в стоящую на столе куклу. Пока не перетечет в бездушную поделку из дерева и не передаст ей свои черты. И даже там страдания будут преследовать несчастную, пока она не победит собственную память.
Алевтин плеснул ей в лицо перекисью, останавливая кровотечение. Фантомная боль рванула мои глаза. Когда-то он делал это и со мною. Память вернулась окончательно, и несуществующее тело взвыло от страданий прошлого. Своих и чужих. Старик вгляделся в лицо девушки, отер кровь тряпкой. Он напевал песню, слова которой причиняли ранили так же, как и скальпель: «Надежда, мой компас земной».
Белобородый помнил только эту строчку. И повторял, ее как заведенный, пока работал над очередной жертвой.
Я ненавидел слово «надежда».
Новую жертву Алевтин пытал дольше обычного. Свет сменялся тьмой. Наверху вновь скрипели половицы посетителей, а мы, куклы Белобородого, погружались в привычный мир, где была лишь Тьма и сиплое прерывистое дыхание в пустоте. В нашей вселенной перемешались капельницы, острые предметы, запахи крови и хлорки.
Когда старик спускался в подвал, поработать с девушкой, тьму выгонял свет, и каждый из нас видел, что кукла на столе меняется. Шла бесконечность за бесконечностью. Белобородый приклеил деревянному человечку кусочек скальпа, обмотал фигурку клочками срезанной кожи, и части тела уже породнилась с деревом. Вросли в него.
Девушка была или сильна духом, или глупа. Никто до нее не выдержал и половины издевательств Белобородого, а она еще жила. Я отчаянно ждал ее перемещения. Я мечтал об этом, потому что тогда подвал, наконец, опустеет, Алевтин отдраит пол, и здесь наступит тишина. Я снова смогу быть пылью. Смогу быть пустотой. Простой куклой на стеллаже.
Старик злился. Он нервничал, спускался вниз все чаще, придумывал новые методы пыток. Резал, колол, подпаливал, вводил кислоту, но девушка держалась. Лишь дыхание ее изменилось. В подвале будто поселилась маленькая набегавшаяся по жаре собачка. Вдох-выдох-вдох-выдох. Торопливо, резко.
В один из визитов Белобородый разрезал ей живот. Он точно был не в себе, когда перешел к такой пытке. Старик спешил, бесился, что жертва все еще сопротивляется. Наверное, поэтому и ошибся. Скорее всего, не запер входную дверь, когда спустился в подвал.