Всплытие. Звездный час "Весты"
![Всплытие. Звездный час "Весты"](/uploads/covers/2024-04-27/vsplytie-zvezdnyj-chas-quotvestyquot-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Владимир Петров
- Жанр: Историческая проза / Морские приключения / Военная проза
- Дата выхода: 1989
Читать книгу "Всплытие. Звездный час "Весты"" полностью
Навьи чары
Бывает так. Человек, что называется, теряет голову. Нет, не влюбляется — о любви в высоком смысле тут и помины нет — просто, отринув разум, логику, волю, бросается без оглядки, без опаски, главное (ах, пропади все!), в мутный омут чувственности. А вынырнув оттуда, из омута, через месяц-другой, смотрит на себя, оскверненного, не столько с ужасом, сколь с удивлением: как я мог?! Мум ли ослепил, бес ли попутал, или подкорка сработала — как хочешь, так и понимай. Натурам холодным, бесстрастным, рассудочным это, пожалуй, не грозит. Зато куда как вероятнее угодить в омут человеку эмоциональному, а значит, почти наверняка доверчивому.
Попал в такую беду и инженер-поручик флота Российского Алексей Несвитаев. Беда звалась Кирой Леопольдовной.
Сиреневая женщина объявилась так же внезапно, как и исчезла. Городской посыльный доставил Несвитаеву как-то письмо. Он сразу понял, почувствовал, — от нее. Дрожащими пальцами разорвал длинный изящный конверт с вензелем в верхнем углу, судорожно втянул в себя волнующий аромат, исходящий от сложенного пополам листа верже с золотым обрезом. Она писала, что уезжала по делам наследства, просила вечером к себе.
В сиреневой женщине все было призывно, волнительно и неотразимо: и красота — яркая, броская, вызывающая, так отличная от других, — и манерная утонченность, и голос, и аромат каких-то особенных, возбуждающих духов, и разнузданная чувственность (такая, казалось, снежно-целомудренная в обществе, в постели она являла свирепость лесоруба), — он и это в ней оправдывал. Не принадлежавший к флотской элите, инженер-поручик даже не удивлялся, зачем оказался нужным двадцативосьмилетней красавице явно не его круга, не очень озадачивался, почему она каждый вечер, вот уже целый месяц, принимает его в небольшой, уютной, явно не семейной квартире без прислуги. (А где же генерал?) Конечно, все это несколько странно. Но ведь Кира Леопольдовна — сама тайна, лиловая загадка. В его объятиях бредово шепчет, что боится, будто ее Алешенька может взорваться на какой-то дурацкой мине, бормочет про карты минных полей...
— Какие еще мины! Какие карты! — удивляется поручик, когда порой обретает дар речи.
А она зажимает узкой надушенной ладонью ему губы, тихо по-русалочьи смеется и шепчет-ворожит:
А я такая добрая,
влюблюсь — так присосусь,
как ласковая кобра я,
ласкаясь, обовьюсь.
И опять сожму, сомну,
винт медленно ввинчу,
буду грызть, пока хочу,
я верна, не обману.
— Кто автор?
— Гиппиус, Зинаида, моя подруга по Петербургу, гениальная поэтесса, Сапфо.
И целует Алексея, целует...
— Кира, ты жрица Исиды! Нет, ты сама Исида! Кибела! Астарта! Афродита пеннорожденная! Скажи, ты все знаешь о любви? Все?
Исида-Кибела-Астарта жарко шепчет:
Триста тридцать три соблазна,
триста тридцать три обряда
на два пола — знак раскола,
кто помножит, может счесть:
шестьдесят и шесть объятий
и шестьсот приятии есть!
— А это кто?
— Иванов. Вячеслав. Мой петербургский чичисбей. Эстет. Гениальный рапсод. О, какие он творит гимны и пэаны!.. Ах, ну их всех, этих поэтов — с их мусическими дарами, изнеженными душонками и вялыми бицепсами! Ты, ты у меня теперь один — сильный, молодой, с крепким телом и неутолимым огнем в крови... Ну, иди же ко мне... ближе... ближе... Аликс... эрот... купидон... лада мой ненаглядный... кама... погибель моя!.. Ну!.. принеси мне... принеси... ах, какой ты сильный!.. ты пламя!.. принеси же мне карту черноморских минных полей... я заворожу, заговорю карту эту, я спасу, спасу тебя от мин!.. я вырву моего любимого из объятий ледяного Эреба!.. ну же...
Но тут все же «купидон» приходит в себя:
— Ничего не понимаю! Какие карты? Минные поля выставляются только во время военных действий. Сейчас нет никаких минных полей, я не могу на них подорваться, успокойся, пожалуйста!
— Минных полей нет, но карты... карты полей существуют.
— А, брось ты эти карты!
Он пытается ее обнять, она уклоняется.
— Черт побери! — взрывается он. — Я инженер! Ин-же-нер, понимаешь? И никаких дурацких мин не боюсь! Минами своими пускай фон Тилен забавляется, а я, — и снова пытается ее обнять.
Тилен бяка! — она уворачивается от его рук и капризно округляет губки. — Он лягушонок, холодный лягушонок и живет только своим маленьким расчетливым умом.
— Как?! — в голосе поручика обида, растерянность. — Ты, Кира, и Рааб-Тилена знаешь? Значит...
— Ничего вовсе не значит!
Она нервически смеется, и люнель, плеснувшись из серебряной стопки, оставляет на воздушном пеньюаре коричневую кляксу.
— Нет! — упрямо наклоняет он голову. — Скажи, зачем тебе понадобились карты?
— Три карты, три карты, три карты, — беспечно напевает она и протягивает к нему свои красивые руки.
Но поручик молчит, смотрит на нее пристально и сердито сопит.
— Вот, вот награда мне за все! — трагически восклицает тогда она. — О, я ведь знала, знала, что этим все должно кончиться! Жалкая романтичная мечтательница! Думала, можно заволшбить нашу приземленную, серую, подленькую, ничтожную жизнь... думала унестись с тобой — единственным, которого я полюбила, — в астральный эскуриал!
— Ну ладно, Кира, ладно, я просто хотел...
— Не-ет, поделом же мне — поправшей свою гордость, принесшей на святой алтарь любви свою честь и достоинство!
Кира Леопольдовна сидит бледная, поникшая, и — боже, что он наделал! — настоящая, с горошину величиной, капля чувствительной влаги выкатывается из ее прекрасных русалочьих глаз.
— Кира! Кирочка!.. милая, не надо... я просто хотел сказать... эти мины... не будем больше об этом!
Через полчаса, когда на порозовевших Кириных ланитах слезы отчаяния сменяются слезами чувственной радости, она, сложив губы колечком, жалобно говорит:
— Глупый, глупый мальчик, ты ничего не знаешь о Каббале, о книге «Зогар», о черной магии. Я же хотела, так хотела! — о, я умею это делать! — заговорить тебя от беды. Ах, как мне тебя, несмышленыша, жалко!.. но обещаю, никогда, слышишь, никогда больше не упоминать про эти карты... если ты сам этого не захочешь. Но ведь ты, говоришь, инженер. Что-то, кажется, изобретаешь. Расскажи мне лучше об этом, мне все так интересно... А не хочешь, не надо, расскажи тогда о своих матросах — что они говорят, о чем думают... когда снова, ха-ха-ха, бунт собираются устраивать?
— Ну уж тут ровно ничего интересного для такой женщины, как ты, нет. Хочешь, лучше прочту письмо моего отца?
— Письмо твоего родителя?.. х-м... Разумеется, разумеется, прочти. Все что с тобой, любимый, связано для меня священно.
Только, пожалуй, через месяц — и то при солнечном свете, без нее, на работе — потерявший голову поручик начал порой озадачиваться касательно своей пассии. Увы, ни на один из вопросов он не мог дать себе вразумительного ответа. А может быть, просто боялся быть честным с самим собой?
Муж Киры. Ну, допустим, она его презирает: «Жалкий человек, не способный в силу своего ничтожества нести достойно ни одну ношу в жизни, кроме разве что своих рогов». Да, но как сам генерал смотрит на то, что его молодая жена целый месяц живет отдельно от него?
Перфильев, бывший муж ее старшей сестры. О нем она так: «Умный, жестокий, занимал крупные должности в охранке. Душа в грязи, руки в крови». Она его боится, наверное, поэтому. Но почему он боится ее? Несколько раз за последний месяц Николай Аверьянович заходил к ней вечером — небритый, опустившийся какой-то, постаревший, будто ему не пятьдесят, а семьдесят, несвежие пристежные воротнички и обшлага дешевого белья «монокль», гадкие местные папиросы Стамболи и Мессаксуди, скверный запах турецкой водки, мастики — брыкаловки, как ее называют, — что с ним происходит? Кира брезгливо наливала ему стаканчик ликеру и, поговорив минут десять, выпроваживала. А тот, уходя, глядел проалкоголенными глазами на Алексея иронически. И как глядел! Алексей чувствовал, что вызывает у Перфильева странную, непонятную к себе симпатию.
Но сама, сама Кира Леопольдовна. Ее такие, казалось совсем недавно, таинственные, романтичные странности теперь в глазах поручика начали приобретать зловещие оттенки. Ее эрудиция, которой раньше так восхищался Алексей. Но ведь все это не то. Что она заставляет его читать? «Навьи Чары» Сологуба, «Санина» Арцыбашева, — так это же всё порно, не более... И Алексей ожигался стыдом, ловя себя на мысли, что от всей за этот месяц проглоченной литературной похабщины он уже порой стал поглядывать на русскую классику — целомудреннейшую из литератур мира — как будто через какое-то мутное, закопченное стекло... А альбомы. Боже, что за альбомы с фотографиями она ему подсовывала! Но Кира Леопольдовна, словно подслушав мысли Алексея, презрительно смеялась: «Не будь наивным мальчиком. Порнография существует для того, чтобы ее дегустировать. Запомни, нет слова «стыдно», есть — «пикантно». Кира, Кира... Нет, нет, она его, Несвитаева, любит ведь. Ах, черт, как все запутано! Но все это пустяки по сравнению с ее прям-таки нездоровым интересом к делам сугубо флотским. Таким, казалось бы, далеким от ее постельно-декадентского мира. А может, она...- он не хотел об этом и думать.
Но не думать человеку думающему трудно, просто невозможно. Даже если он потерял голову. Вот и думал, думал целыми днями инженер-поручик, невпопад отвечая на вопросы товарищей, подчас забывая о пище. Думал. Покуда не наступал вечер. А к вечеру он впадал в прострацию, становился почти сомнамбулой. Затравленно озираясь, бочком, бочком выбирался из кают-компании к себе в каюту — переодеваться.
— Наш умница вовсе заамурился, — вздыхал Аквилонов.
— Погиб поручик от дамских ручек, — ехидничал Тилен.
— Во сердцегрыз! Во блудодей! — восхищенно крякал Борщагин.
— Ваше благородие, Алексей Николаевич! — встречал его в дверях каюты вестовой Бордюгов. — Пожалели бы себя. Отощали, аж жуть! Чай десятую дырку в ремне вашем прошпиливаю — талия лядащая стала, как, эвон, у той вон тростиночки, — Павел кивал на фото тонкостенной Айседоры Дункан, что висело на стене, и сокрушенно вздыхал.
— Да пошли вы все с вашими заботами! — тоскливо восклицал поручик, вдевая отощавшие ноги в парадные брюки.
И бежал, бежал на Таврическую.
— Кира! Кира!! Прости, прости мои сомнения! Ты ведь колдунья, да? Волхвитка? Ну, скажи, скажи... скажи!
А она делает страшные глаза, выбрасывает вперед ладони с длинными нервными пальцами, пританцовывает и напевает:
Углем круги начерчу,
надушусь я серою,
к другу сердца подскочу
сколопендрой серою.
Вся в мистической волшбе,
знойным оком хлопая,
буду ластиться к тебе,
словно антилопа я.
Плоть усталую взбодрю,
взвизгзну драной кошкою,
заползу тебе в ноздрю
я сороконожкою.
Винт в кошачий глаз ввинчу
под извив мелодии
и...
с ботинком проглочу ваше благородие! —
— уже хохочет она, опрокидывая на софу поручика, не успевшего даже снять второй ботинок.
— А это — кто? — спрашивает через некоторое время любознательный «друг сердца».
— Что — «а это кто»?
— Кто автор?
— Боже! Какой де-комильфо! Да вы, поручик, кроме своих Пушкиных и Тютчевых, о настоящей поэзии и понятия-то не имеете!.. Это Измайлов... Сашка... Искандер... милый шалун. Но я его не люблю. Пересмешник. Это он на Зинаиду пародию наядовитил.