Мера за меру
![Мера за меру](/uploads/covers/2024-04-17/mera-za-meru-201.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Мера за меру" полностью
Он очень постарался. Он был тщателен, медлителен и уныл. Полуночный счет овец в сравнении казлся живым и очень непредсказуемым занятием. Из письма следовало, что вот есть полк, которым милостью короля, командует господин де Ла Ну, а это граница, которая частью своей хранится полком, который… а это молодой человек, чьим порывам вполне подобает охладиться, а самому ему остепениться, для чего более чем пригодится — мысль была упакована в нужное количество оборотов, обстоятельств и, конечно же, ошибок. Наивный армориканец, хороший военный, но человек простой и скучный, пишет по латыни, как дома учили, так что Его Величество, если не заснет, в двух или трех местах еще и посмеется.
Если же свести все длинное, монотонное, занудное и зубодробительно почтительное письмо к паре фраз, то получилось бы что-то вроде «Какой-то негодяй осмелился сообщить Вашему Величеству негодные сведения, ибо у меня, полковника де Ла Ну, офицеры без патента не шкодничают, не самовольничают и королевский мир не нарушают. Все действия, которые осуществлялись тут совместно с тайной стражей Вашего Величества, производились мною, по моей воле и вине, а если непосредственно осуществляли их некоторые подчиненные, так на то и подчинены они мне, как я — Вам, чтобы только проводить Вашу неоспоримую волю».
Распахнуть дверь, тихо. Войти, бысто и тихо же. Перехватить руку, ту, что со свечой. Сказать:
— Если вы зальете бумагу воском, я не стану ее переписывать заново.
Оценить лицо, выражение, позу, то, что вторую руку перехватывать не пришлось. Добавить к оценке отсутствие шума.
Слегка утопить в ней предыдущее разочарование: мальчику все-таки те двенадцать, что ему есть, а не пятнадцать, на которые он выглядит. И людей, которым он мог доверять безоглядно, он потерял, когда ему было… семь? Восемь? Дети в этом возрасте быстро забывают и быстро учатся.
— Я не буду говорить вам о том, что свободному совершеннолетнему мужчине вашей крови и вашего титула не подобает читать чужие письма, поскольку мы с вами прекрасно понимаем, что вам и приходилось, и впредь придется делать это. Такова жизнь. Я не буду говорить вам о том, что свободному совершеннолетнему мужчине вашей крови и вашего титула имеет смысл доверять людям. Смысла в этом для вас нет, и вы знаете об этом куда больше меня. Таковы ваши обстоятельства. Я скажу вам нечто противоположное… — полковник лишь мгновение колебался с выбором обращения, но не определился и остановился на промежуточном: — юноша. Вам, со всей вашей кровью, титулом, положением и обстоятельствами срочно необходимо научиться более заботиться о себе. И научиться без споров и возражений принимать чужие преданность и верность, а также желание сложить за вас голову. Чего, обратите внимание, я не делал и надеюсь впредь избежать такой надобности.
Молодой человек застыл столбом, если бы конечно на свете бывали столбы, так легко и непринужденно меняющие цвет — да еще частями. Даже при свече нетрудно разобрать: вот тут он красный, вот тут синюшно-бледный, а вот тут в цвет спелой шелковицы ушел. Вредная для двора особенность.
— Как я понимаю, — пояснил полковник, отпуская руку, — вы выбрали мою скромную особу не только за… общую удаленность от столицы и плохую проходимость здешних дорог, но и потому, что составили себе некоторое мнение о том, чему от меня можно с пользой научиться. Так делайте же выводы из собственных выводов.
Радужный столб молчал — если иные юнцы в минуту переживаний делались суетливы и говорливы, то этот обычно умолкал, надувался и даже не мигал. Приносить искренние извинения принц явно не умел, неискренние — не хотел, и вообще все это ему необходимо было обдумать, что и читалось на — в кои-то веки — лишившемся обычной непроницаемости лице.
— Идите спать, — буркнул де Ла Ну. — Нет, погодите… сначала запечатайте письмо как было и верните на место. Не как сейчас, а как было до того.
И удовлетворенно ухмыльнулся про себя: ключ от наружной двери он прятал в рукаве, так что нахалу предстояло повозиться в поисках запасного, потом проникнуть в кабинет, потом добраться до шкатулки с воском и печатями, выбрать нужные, не зажигая огня…
Но оказалось, что ключ у нахала был. Свой. Что наводило на дополнительные мысли. Тем не менее, со шкатулкой и печатями он провозился достаточно долго, чтобы порадовать сердце любого педагога.
Утром гонец уехал, а офицер для поручений за весь следуюший день даже и не зевнул. Что им, молодым.
Дальнейшее можно было считать местью в стиле полковника де Ла Ну. Объявив юному офицеру, что хватит уже бездарно тратить время, полковник сообщил также ему и свидетелям, что намеревается снискать в этом мире славу наставника будущего коннетабля. Будущего коннетабля он осчастливил тем, что простому офицеру позволительно быть несведушим дураком — а вот великому полководцу необходимо знать о военном деле все. То есть, именно все. И начиная не со сражений прошлого, а с трудов кузнеца, шорника, кашевара и плотника, полкового лекаря и фуражира, без которых война, как известно, не делается.
Будущий коннетабль и великий полководец приступил к изучению азов воинского дела с энтузиазмом. Через некоторое время полковник начал ощущать объектом мести уже себя. Нет, прилежный ученик не делал ничего дурного. Он просто был старателен, дотошен, вездесущ и неутомим. Он удивительно быстро и удивительно глубоко разбирался в предмете изучения, после чего начинал обнаруживать недостатки, злоупотребления и глупости.
Кто ведет учет расходам, почему в трех местах и почему одинарной записью, а не двойной… для начальства можно и ординарной, но мы-то сами должны знать? Мы знаем? Откуда? Мы точно знаем? Проверим? Добрые христиане не заключают пари? Добрые христиане не клянутся и не играют на деньги, мы и не станем клясться, слово наше будет да и нет. Так проверим?
Откуда берем фураж? Кому сдаются в аренду армейские земли? Кто и зачем перенес кузницу от реки? Кому мы продаем навоз… как это никому?
Злоупотреблений, к чести полковника, выявилось мало. Глупости, невнимания, небрежения — немного и не слишком значительных, но у будущего коннетабля обнаружились еще и задатки менялы. Он все складывал и переводил в монету, и получалось, что по капле, по ручейку из личного дохода полковника де Ла Ну утекает целое озерцо. Конечно же, так утекает у всех, и в этом-то полку дела ведутся куда рачительнее, чем у других — но… вот оно, озерцо. Непроданный навоз. Не сданный под выпас луг. Кожи, закупленные у ближайшего землевладельца… не очень хорошие кожи по стандартной цене, в то время, как его сосед просит меньше, а товар поставляет получше. Не заселенные вовремя рыбой пруды. Не тот участок под порубку…
Юнец всерьез вознамерился превзойти де Ла Ну в занудстве и дотошности. И превзошел.
В нескольких случаях, впрочем, его пришлось отзывать в сторону и объяснять, что рыба лучше себя чувствует, если поверхность пруда затянута ряской. Рыбе так спокойней, она веселей плодится, и рачительный рыболов от такого подхода только выиграет. А мы ведь не рыболовы и от настроений рыбы зависим куда больше… Вон тот невыгодно сданный участок земли дополнительно оплачивается хорошим отношением. Каким? Если бы вы были расквартированы в приграничном районе, вам было бы интересно, кто ходит на вильгельмианские радения не открыто, а тайно? Кто возит через границу не только вино и ткани, но и оружие?
Подобные взаимосвязи будущий коннетабль понимал еще лучше, должно быть, благодаря домашнему и придворному опыту, и быстро научился сам их выявлять и использовать. К Великому посту число паутинок, связывавших полк с Пти-Марше и окрестными хуторами, увеличилось едва не вдвое. Это отразилось как на офицерском столе, так и на числе сплетен, которыми стремились поделиться с полковником, в том числе и через Клода.
Сплетни были на три четверти корыстными и на семь восьмых отражали местные дрязги, но любой человек, которому приходилось командовать людьми, знает, что местные дрязги — это помесь золотоносного русла с полосой предстенных ловушек. Если правильно засесть с решетом — останешься в прибытке, если не выяснишь заранее, где у врага ямы и колышки, подохнешь и других погубишь.
Среди прочих слухов и сплетен донесли полковнику, что старший сын семьи Ламбен, Жан собрался подписать договор с королевскими вербовщиками. По мнению де Ла Ну, решение это было весьма правильным: парень крепкий, здоровый и сообразительный, такому молодцу самое место в армии Его Величества, а ковыряться в земле могут его младшие менее видные братья. Да и поправить дела, получив выкуп из казны, семье Ламбен не мешало бы, ибо, сколько они ни трудились, только обрушивали края долговой ямы, и землевладелец еше год назад грозился изгнать их с арендуемого участка, и едва согласился подождать прихода вербовщиков на следующую Пасху. Господин Отье Ришар де Эренбург вообще был терпелив к должникам.
Тем же образом полковник узнал, что участок, арендуемый семьей Ламбен, собирается выкупить у господина Ришара крестьянская община Пти-Марше, таким образом выровняв свою границу вдоль по ручью — но покупать землю, обремененную долгом и неуспешным семейством они не хотели. Ришар брал 12 серебряных денье и две мины овса в год за пожилое и по 4 денье за каждый взятый в аренду арпан земли, а община — на полденье с арпана меньше и овес ей был без надобности, потому уход Жана в армию решал сразу множество проблем.
Так что господин полковник в который раз ничуть не удивился, когда в один прекрасный — почти закончившийся — жалобный день ему в ноги упало разноцветное пятно. Внутри пятна находилась Мари Оно, проживавшая за две канавы от Ламбенов, а общее впечатление дрожащей разноцветной массы создавал ее лучший, буквально пасхальный, наряд в пять цветных слоев, спасибо, что в зеленый ни здесь, ни в этой части Франконии хорошо красить не умеют, а привозные неконтрабандные ткани дороги. Спасибо, что не умеют, и спасибо, что верхнее платье не в полоску — в глазах рябило и без того.
Сначала не удивился, а выслушав начало, стал уже удивляться.
Оказывается, господин Отье Ришар, утратив всякий стыд и совесть, сживал со своей земли семейство Ламбен не за долги, терпеть которые не стал бы ни один рачительный землевладелец, не чтобы освободить участок и продать его общине, а потому, что в сатанинской злобе и похоти вознамерился и вовсе погубить несчастных землепашцев, извести их и избавиться, и все ради того, чтобы взять в свой дом в услужение собственно девицу Мари Оно, невесту Жана Ламбена. Разумеется, с грязными намерениями. Да и вообще господин Ришар практикует такое каждый год…
Полковник рассмотрел сквозь пеструю рябь девицу Мари и обнаружил, что жалобщица представляет собой хорошенькую голубоглазую блондинку, белокожую и с румянцем во всю щеку. Некоторую чумазость искупало пышное и плотное сложение — вполне во вкусе местных землепашцев, да и кого повыше. Де Ла Ну и сам не отказался бы от такой служанки, особенно если переодеть ее в будничное платье.