Мера за меру
![Мера за меру](/uploads/covers/2024-04-17/mera-za-meru-201.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Мера за меру" полностью
— В таком случае… — кажется Его Светлость был чем-то недоволен, — не лучше ли мне пробыть вашим гостем до понедельника, а точнее, до оглашения вердикта?
Конечно, лучше. А молодой принц не безнадежен и через несколько лет, может быть…
— Вы правы, конечно же, а я поторопился.
Вот все и складывается. Огласит решение, потом несколько дней поскучает, а там и опекуны подтянутся. Не могли же в столице надолго потерять принца крови, вдобавок, путешествовавшего открыто.
Своевременно запущенные слухи сработали. На деревенскую площадь перед красно-белой кирпичной церковью сбежались все, кто мог ходить. Стариков и младенцев притащили заботливые домочадцы. Съехались все обитатели отдаленных хуторов, которым успели сообщить о явлении взаправдашнего принца. Явились и соседи де Эренбурга, землевладельцы. Такой популярностью пыльная площадь деревни Пти-Марше не пользовалась никогда, даже в пасхальное воскресенье. Даже праздничные ярмарки не собирали столько окрестных жителей. И то верно — Пасха или ярмарка бывают каждый год (а ярмарки и чаще), а принца во плоти увидеть большинству и во всю земную жизнь вряд ли посчастливится.
Принц отнесся к делу, кажется, серьезней, чем следовало — странно, ведь заседать в суде ему наверняка случалось — и с пышностью его одежд не смог бы поспорить даже убор Божьей Матери Реймсской, прости Господи несчастных идолопоклонников, а суровость лица пристала бы Архангелу Михаилу, изгоняющему дьявола с небес. Муторное дело он выслушал с вниманием, опять же, несколько излишним, де Ла Ну казалось, что принц впитывает подробности всем существом, сосредоточившись только на этом… ну а стороны, по всей видимости, прокляли тот час, когда не пошли на мировую сразу, потому что когда племянник короля шаг за шагом вытаскивает из них порядок содержания лошадей, подробности местных брачных обычаев, семейные обстоятельства и черты распорядка дня, и все это голосом, не оставляющим сомнений, что повинны вы в прегрешениях тяжких и тягчайших, то мысль о бренности всего сущего и вреде раздоров приходит в голову сама и в кратчайший срок вытесняет все остальное.
Барабанный бой был почти излишним. Когда Его Высочество встал, площадь вздернуло на ноги как на ниточках.
— Рассмотрев предложенное мне дело, нахожу, что Нигеллус де Каве, называемый также Нихелем, проявил некоторую небрежность, ибо забыл, что является не владельцем земель, а вторичным пользователем и, соответственно, при прочих равных, обязан допускать владельца или его представителей ко всем участкам и помещениям, кроме жилых, и следить за тем, чтобы им не было вреда.
Де Эренбург выдохнул.
— Я также нахожу, что Отье Ришар де Эренбург, владелец, проявил некоторую небрежность, не научив своих домочадцев правильному порядку поведения в жилищах нижестоящих. Однако небрежность эта не того рода, вида и свойства, чтобы полностью уравновесить первую.
В обычных случаях, закон предписывает предать непосредственного убийцу, сиречь скота, смерти — буде он признан виновным на отдельном процесе. Однако, здесь требования закона встречаются с требованиями иного закона, запрещаюшими при каких бы то ни было обстоятельствах лишать ремесленника орудий его труда.
Меру и степень казуистики оценить мог, кажется, только де Ла Ну. Площадь впитывала слова как мука впитывает масло, кто-то хлопал себя по лбу, кто-то шипел «вот вам!», де Эренбурги раздраженно переглядывались, а хозяин Мальчика, кажется, ничуть не возражал, что его определили в ремесленное сословие.
— Поэтому Нигеллус де Каве, благородный житель округа, да выплатит штраф, размером в половину стоимости коня, каковую стоимость надлежит определить компетентным лицам округи, а разделить штраф следующим образом: треть отцу убитого, за ущерб его имени, треть — общине за нарушение порядка, треть церкви — в покаяние за невольно причиненную смерть. Кроме того, — принц возвысил голос, — надлежит ему возместить убыток роду Ришар де Эренбург, каковой род взаимным недоглядом лишился здоровой поросли. Для того надлежит ему отдать среднего своего сына, именем Ги, в сыновья отцу убитого, а Отье Ришару де Эренбургу надлежит принять мальчика как сына со всей честью… Я же, со своей стороны, — впервые улыбнулся Клавдий, — обещаю и клянусь не оставить Ги Ришара де Эренбурга своей милостью.
Площадь возликовала. Недовольных не было. Даже супруга де Каве, хоть и утирала слезы, не вопила о том, что у нее отнимают кровиночку. Понятное дело, они и мечтать не могли отдать свою кровиночку даже в услужение к Ришарам на подобающее место, а тут — сразу да в приемные сыновья. Да еще с полной гарантией, что приемный отец мальчишку не обидит, даже желая отыграться за потерю и отцовскую строптивость. Не дурак же он — единственному шансу на принцеву милость тумаки отвешивать. Впрочем, подумал де Ла Ну, Отье Ришар и так не стал бы загонять мальца в могилу, он не изверг; но есть же и другие члены семьи. Мудро придумано. Для отрока двенадцати лет, на год старше убитого — даже как-то слишком мудро. Все интересы учтены, все характеры и обстоятельства…
Пожалуй, эта округа впервые за века узрела, что такое королевская длань правосудия, хотя таковой среди принцевых инсигний не наблюдалось.
— Вот сейчас, — принц Клавдий улыбался как золотая и серебряная шитая Горгона на его груди, — ударит полуденный колокол и я перестану быть вашим гостем, полковник.
— В таком случае, — несколько дней можно и потерпеть, за сегодняшнее-то. — можете считать моим первым распоряжением приказ пойти и переодеться… но поскольку до полудня еще не менее шестой части часа, пусть это будет совет.
Преображение принца Клавдия в Клода, мальчишку при штабе, произошло как-то слишком уж гладко. Снявший почти все украшения, переодетый в добротное и менее яркое походное платье молодой человек если чем и отличался, так излишней осведомленностью и сообразительностью, а глаза мозолил лишь тем, что вел себя так, словно провел здесь не менее года. Он ничего не спрашивал и все знал. Где что лежит, каков из себя капитан такой-то и где искать по вечерам лейтенанта такого-то. Где старший писарь держит перья и где прячет ключ от сундучка с чернилами. В какую книгу записывают пришедшие письма. По мнению де Ла Ну, он просто подмечал, слышал и запоминал все, что происходило и говорилось при нем, а потому и не нуждался в уточнениях насчет самых простых и повторявшихся действий. У остальных офицеров это всеведение чаще получало какое-то суеверное толкование.
Священная кровь, не иначе.
А де Ла Ну забеспокоился и с каждым уместным действием нового подчиненного беспокоился все больше. Неправильность, лишняя — или отсутствующая — деталь, которая в поле означала присутствие врага, засаду, смертную опасность, была где-то здесь, прямо перед глазами, а увидеть ее не получалось.
Взорвалось все — беззвучно и беспламенно — ровно в четверг во второй час пополудни, когда де Ла Ну вдруг увидел, не просто так, а полностью, целиком увидел, как паренек берет предложенный ему ломоть горячего хлеба с орехами и откусывает небольшой кусок. Пережевывает, глотает, запивает жидким пивом из кружки… Тут полковнику и перекрыла обзор белая вспышка взрыва, озарение называется, хорошо, что сидел, а не стоял. Конечно, мальчик не хотел никого оскорбить, конечно, он не предполагал отравы, он просто привык есть так. Все. И держаться так. И смотреть так. И привычка все подмечать, такая полезная для вестового, она не для военной жизни, не от военной жизни завелась. И не от лишнего страха — он же не боится. Он просто так жил, там, у себя, в Орлеане.
Неделя шла за неделей, а за принцем не присылали. Сам он не высовывался даже в деревню к мессе, по общему мнению — пренебрегал здешней бедностью. По мнению де Ла Ну скорее не желал напоминать о себе. В полку еще удавалось поддерживать игру в «Клода-вестового», но местные землевладельцы и так слали Его Высочеству нижайшие поклоны и любезнейшие просьбы почтить их визитом. Крестьяне же выражали проезжавшему мимо них офицеру всяческое восхищение. Как не замедлили донести полковнику, благосклонностью крестьянок Клод пользовался напропалую — его любили бы и даром за молодость, городские привычки и за то, что все при нем, а щедрость и «волшебная кровь» усугубляли дело. При этом он почему-то никогда никуда не опаздывал и всегда был на месте и под рукой. То ли доносы преувеличивали, то ли священная кровь позволяла одновременно пребывать во многих местах.
К середине второго месяца де Ла Ну уже надеялся, что в Орлеане текущим положением вещей… удовлетворены. Может быть, не довольны, но удовлетворены. Принц далеко, под присмотром — и здесь ему вряд ли удастся приобрести заметных сторонников. Да и люди, желающие оказать ту или иную услугу возможному наследнику престола, будут вынуждены на время ограничить проявления своей преданности — в такой глуши даже письма и подарки очень заметны и громко кричат. Вызывают долгое эхо. Возможно, Его Светлость, когда забирался сюда, думал еще и об этом. Очень возможно, особенно, если привычке тщательно пробовать пищу Клод обязан не разумной осторожности, а горькому опыту.
Перед самым праздником Рождества Пресвятой Богородицы к полковнику де Ла Ну пожаловали люди короля — но вовсе не по душу принца. О пребывании принца в расположении полка они либо вовсе не знали, либо, скорее, удачно притворялись, что не знают — даже когда этот принц подвернулся им навстречу, его не почтили ни поклоном, ни приветствием. Кто же в здравом уме будет приветствовать вестового?
Привезли пакет, один из приехавших остался. Остальные уехали дальше, с такими же желтыми кожаными мешками. Этот порядок, тоже заведенный нынешним королем, де Ла Ну одобрял. Он значил, что никому на порубежье не нужно уступать никому, не приходится каждый раз мериться честью и статусом, можно спокойно делать свою часть дела, согласовывая все через королевских представителей. А вот дело, из-за которого взбудоражили всю границу, полковнику опять не нравилось.
Из королевского Арсенала сбежал мастер. Литейщик. С семьей. Раз мастер и литейщик, то конечно с семьей, разве допустят к оружейному делу неженатого? Королевский орудийный двор арсенальский — лучший от океана до Константинополя, и это не похвальба. Тем, кто там работает, хорошо платят, много позволяют, но и следят за ними строго — строже чем за стекольных дел мастерами в Венеции. А этот еще не просто сбежал, он веру сменил, в «истинное христианство» ударился и ждать его нужно здесь.
Причем, вероятнее всего — именно здесь, через здешние леса, а не южнее или севернее, франконцы попытаются вывести свою добычу. Основания так полагать у людей из королевского тайного сыска были и дело свое они знали, в этом де Ла Ну убедился после обстоятельной беседы с оставшимся. Гораздо хуже, что прибывший никак не соглашался довериться в этом деле солдатам де Ла Ну. Он настаивал на том, что еще через день прибудут его собственные люди, а местные должны служить только проводниками. И прикрытием, на случай, если франконцы не станут мириться с неудачей в таком важном деле.