Пророчества великого магистра тамплиеров
![Пророчества великого магистра тамплиеров](/uploads/covers/2024-04-27/prorochestva-velikogo-magistra-tamplierov-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Евгений Жаринов
- Жанр: Исторические приключения
- Дата выхода: 2013
Читать книгу "Пророчества великого магистра тамплиеров" полностью
XIV. Девушка с единорогом
Большая любовь короля к своей супруге Жанне стала и причиной его небывалого духовного взлета и небывалого падения. Граф д'Эвро, брат короля, как никто другой понимал это.
Граф видел, что король, приблизив к себе законников и думая, что он вполне может управлять ими, на самом деле оказался в полной их власти. Больше всего д'Эвро ненавидел нового хранителя королевской печати Гийома де Ногаре. Этот человек для графа, воспитанного в лучших традициях французского рыцарства, представлял реальную угрозу всему тому, что так было дорого брату короля. После того как Филипп все чаще и чаще стал уединяться со своим легатом, все больше и больше проводить с ним времени, д'Эвро почувствовал, как память короля о покойной супруге быстро начала терять свою и без того изрядно ослабевшую благотворную силу. Иногда даже казалось, будто король сам хотел втоптать в грязь воспоминания о своей любви. И эти подозрения подтвердились в полной мере, когда Филипп еще раз решил обвинить во всех смертных грехах несчастного епископа из города Труа, Гишара, которого он под горячую руку уже успел засадить в подвалы Лувра по обвинению в убийстве королевы. Теперь несчастному, вконец сломленному человеку приписывались грехи содомии и ростовщичества, дабы увязать порочность самой церкви с порочностью тех, кого она собирается защищать, то есть тамплиеров.
Оставленный и забытый своим царственным братом, благородный граф д'Эвро все чаще и чаще стал уединяться в своем родовом замке Пьерфонде. Память его надежно сохранила образ другого короля, нежного, трогательного в своей любви к прекрасной королеве Жанне. Живя в уединении среди лесов, полных диких зверей и птиц, граф всей душой предавался охоте, а в унылые вечера любил подолгу сиживать один, в который раз внимательно вглядываясь в знаменитый гобелен “Девушка с единорогом”, приговоренный Филиппом Красивым к сожжению.
Но утром охота вновь отвлекала графа от грустных мыслей. Погоня за дичью по лесам доставляла брату короля особую радость. Д'Эвро неплохо стрелял из арбалета. Ему нравился риск, нравилось отрываться на хорошем скакуне от свиты, чтобы уединиться в глухом лесу и ждать в засаде, когда могучий олень или красивая лань выйдут прямого на него. Но однажды на поляне перед прицелом взведенного и готового в любую минуту выпустить убийственную стрелу арбалета появилась грациозная лань с большими карими глазами, полными неизъяснимой прелести, которой обладал далеко не каждый женский взор. И д'Эвро замер от изумления. Из засады граф любовался грациозными движениями той, которую по законам охоты ему следовало с одного выстрела уложить на сырую землю, поросшую густой сочной травой, похожей на изумруд. Но охотник медлил с убийством. Рука от напряжения ослабла и пошла вниз. А граф был сейчас занят тем, что напряженно ждал, когда лань вновь повернется и вновь одарит его своим взглядом. Coup de grace, удар милости Божьей, сейчас должен был нанести не застывший от изумления охотник, а его беззащитная жертва, и лань безжалостно удалялась в лес, так и не бросив на прощание даже беглого взгляда своих изумительных, своих бархатистых глаз в сторону несчастного графа. Граф видел, как животное, словно кокетничая, грациозно повиливало своим аккуратным крупом, украшенным белыми на фоне светло-коричневой шерстки подпалинами. Лань искушала охотника и спокойно, по-королевски невозмутимо удалялась в лесную чащу, где ее изящное тело, как призрак, растворялось в солнечных бликах, весело играющих на зеленых листьях и стволах могучих деревьев. И лишь тогда, дабы дать выход своему напряжению, дабы оживить застывшую кровь, омертвевшими пальцами д'Эвро спускал наконец с громким криком стрелу, испытывая при этом прилив долгожданного облегчения. Он знал, что стрела все равно никого не убьет, что она вонзится в ствол дуба и там и застрянет, ненасытная. А лань между тем все дальше и дальше будет уходить по только ей ведомой тропке, может быть, по-женски веселясь своему удачному флирту с влюбленным в нее охотником.
И этой игре, казалось, нет и не может быть конца. Она доставляла удовольствие и человеку, и животному, рождая между ними какую-то непонятную, нарушающую все законы и нормы связь, похожую на настоящую, подлинную любовь. Если бы бедный граф д'Эвро знал или хотя бы догадывался о возможном переселении душ и о карме, то он мигом утешился бы и нашел своему необычному состоянию достойное объяснение. Но в самом начале XIV века люди не очень-то представляли себе, что подобные вещи могут существовать. Однако если допустить, что д'Эвро были бы доступны подобные запрещенные церковью знания, то чья бы душа могла привидеться графу в облике лани с большими карими глазами неизъяснимой прелести? Сам охотник вряд ли бы когда-нибудь сознался себе в этом, но в глубине души он понимал, что непостижимым образом узнал в прекрасном животном покойную королеву, супругу своего царственного брата, которую любил не меньше, а во много-много раз больше, чем монарх Франции. Но эта убийственная мысль, подобная каленой стреле в арбалете с крепко затянутым воротом, была запрятана в душе графа глубоко-глубоко, и играть с ней он не собирался, как не собирался нажимать на крючок, чтобы выпустить наконец стрелу, предназначенную для счастливой охоты, прямо себе в жадно раскрытый рот, готовый принять смерть, как принимают святое причастие.
Частые отлучки графа не могли остаться незамеченными, и в округе поползли слухи о странной и противоестественной влюбленности брата короля в таинственное животное. Причем этому лесному существу невежественной и озлобленной толпой приписывались самые невероятные свойства. Говорили даже, что это сам древний Дух Лесов, которому поклонялись еще друиды, чьи капища довольно часто можно было встретить в этих местах. Но самое странное во всех этих рассказах было то, что графа д'Эвро начали подозревать в колдовстве. Постепенно сплетни доползли и до внимательного ко всем подобным происшествиям Филиппа Красивого. Он понял, что в ответ на обвинения по отношению к епископу Гишару церковь вполне может скомпрометировать всю семью короля, если обвинит самого графа д'Эвро в колдовстве. Несмотря на занятость и на то, что дело тамплиеров затягивалось, Филипп решил навестить брата-отшельника. С собой король взял и Ногаре, без которого уже не мог обойтись даже в делах, касающихся семьи. Легат должен был посмотреть на все с юридической точки зрения, то есть разобраться, подпадает странное лесное увлечение д'Эвро под юрисдикцию святой инквизиции или нет.
Но как только конь короля ступил на знакомую дорожку, ведущую к самому замку, Филипп сразу же понял, какую оплошность он совершил, решив вновь посетить эти дорогие его сердцу места. На короля обрушилась лавина воспоминаний, словно бурная река смогла все-таки прорвать надежную плотину и вырваться наружу. В забытьи король вонзил шпоры в бока своего скакуна, и тот, словно сойдя с ума, с шага почти сразу перешел на галоп. В несколько мгновений ошеломленная свита осталась одна, и ей оставалось лишь глотать пыль. Опомнившись, Филипп изо всех сил стал натягивать узду, пытаясь сдержать бег обезумевшего от внезапной острой боли животного, но все усилия оказались напрасными, и тогда король сам решил отдаться на волю случая. Бешеная скачка развеселила сердце, она доставляла какое-то дикое удовольствие. Королю также было приятно думать, что эту необузданную энергию самой природы он прекрасно может контролировать. Вот сейчас за поворотом покажутся очертания грандиозных стен, затем дорога возьмет влево, поднимется вверх, и у тяжелых ворот конь все равно остановится. А сейчас – пусть летит, наивно полагая, что ему удастся подчинить своей воле царственного наездника. Он просто не знает, что его стихийной свободе людьми положен предел. Вообще, побеждает не тот, кто бунтует, а тот, кто знает, что ждет всех в будущем.
Но конь все летел и летел, а стены замка все никак не хотели появляться из призрачного утреннего воздуха, раскрываясь, словно неведомый цветок, где-то на уровне вершин самых высоких деревьев. Затем тропинка начала становиться все уже и уже, а лес – все глуше и глуше. Конь сам перешел на шаг и теперь с трудом пробирался сквозь густую чащу. Король лишь сейчас понял, что он заблудился. В отчаянии он отпустил поводья, проклиная себя за то, что позволил себе слабость и на какое-то мгновение полностью доверился обезумевшему животному. Где, в каком месте они свернули с правильного пути? Кричать – значит подвергать себя позору. Свита не должна становиться свидетелем слабости правителя. Прошло еще какое-то время, и король постепенно начал замечать, что его конь очень уверенно держит шаг, словно знает, куда ему следует везти своего важного седока. Это обстоятельство даже слегка позабавило властителя Франции. Глупое животное все-таки взяло верх над ним. А король в свою очередь обязательно возьмет верх над тамплиерами, а вдобавок поставит еще и Папу на колени. И судьба страны теперь зависела от воли тупого животного. Филипп неожиданно вспомнил о валаамовой ослице, которая вдруг обрела человеческий голос и начала вещать от имени Бога. Может быть, и ему предстоит сейчас стать свидетелем подобного чуда? И короля охватил религиозный экстаз, столь характерный для его сложной натуры. Он уже точно был уверен, что чудо произойдет, что Господь не случайно выбрал презренное животное. Бог хотел унизить гордость короля перед тем, как сделать Филиппа свидетелем Откровения свыше. Монарх почувствовал, как слезы умиления оросили его щеки. Он трижды осенил себя крестным знамением, сотворив при этом молитву. А конь все шел и шел, все пробирался и пробирался сквозь чащу в неведомом для короля направлении, пока не вынес своего седока на большую поляну, окруженную вековыми дубами и ярко освещенную солнцем. Но не поляна вдруг предстала перед взором государя. Вековые деревья начали напоминать колонны огромного готического собора, а пение птиц из радующей сердце какофонии слилось в единый грозный церковный хор, из которого выделялся голос дьякона, своим мощным басом он перебивал пение пернатых теноров. Этот бас придавал всему звучанию оттенок особой трагичности и обреченности, будто желая предупредить прихожан, что конец света близок. Стремясь достигнуть небес, деревья стали расти все выше и выше и образовали, наконец, своими развесистыми кронами своды, напоминающие своды собора. Свет на поляне и впрямь померк и сделался таким, будто солнечным лучам стало трудно пробиваться сквозь разноцветные витражи, на которых, по канону, обычно изображали картины Страшного суда.
Переполняемый чувствами, с которыми он уже не в состоянии был справиться, король свалился с седла на землю, встал перед своим конем на колени, склонил голову и начал напряженно молиться. А голос дьякона все пел и пел, а призрачные витражи, казалось, ожили, и Филипп мысленным взором своим уже различал картины предстоящего ему Страшного суда.
Король стоял на коленях, рыдал и молился.
И вдруг чьи-то очень мягкие, очень добрые губы коснулись сначала королевской щеки, а затем принялись и за королевское ухо, щекотно пожевывая его. Филипп очнулся и увидел, что это его верный конь шалит. Потрепав старого друга по гриве, король огляделся и увидел, что видение исчезло и что он вновь оказался на обычной лесной поляне. Видение исчезло так же внезапно, как и явилось. Уже собираясь встать и вновь сесть в седло, чтобы выбраться, наконец, к замку, Филипп вдруг заметил на другом конце поляны странную фигуру. Ему показалось, что это женщина, крестьянка, которая случайно забрела в глухие места. Однако в очертаниях фигуры Филипп узнал какие-то только ему известные изгибы. В первое мгновение король не придал своему неясному ощущению никакого значения. Он сунул ногу в стремя и готов был уже взлететь в седло, когда догадка, нежная, как перо голубки, слегка коснулась его сознания, коснулась, как касается лишь птичье перо невозмутимой зеркальной поверхности лесного озера, но и этого было вполне достаточно, чтобы сначала образовался один круг неясных ассоциаций, затем другой, третий. И тогда король почувствовал, что сердце его остановилось. Боль пронзила все существо его, и в следующий момент ему просто нечем было дышать. Сейчас, в эту мучительную минуту узнавания, королю не хватило бы всего воздуха его милой, его дорогой Франции, чтобы наполнить неожиданно опустевшие легкие. До нестерпимой боли, до физической близости, до первой пролитой крови девственницы, до пота, что сливался с ее потом, ощутил король, что на другой стороне поляны стоит и смотрит на него бесконечно близкий, бесконечно дорогой ему человек, без которого можно было хлестать Папу по щекам, грабить тамплиеров и заниматься колдовством, создавая из грязи и глины легатов-законников. Только сейчас король ощутил всю силу сиротства своего, понял истинную причину всех безумных деяний своих, продиктованных отчаянием, собачьей тоской и бессонными ночами, когда всякая нечисть повадилась захаживать к нему в покои, как к себе домой.