Добрые люди и злой пес
![Добрые люди и злой пес](/uploads/covers/2024-02-23/dobrye-lyudi-i-zloj-pes-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Елена Хаецкая
- Жанр: Героическое фэнтези
- Дата выхода: 2001
Читать книгу "Добрые люди и злой пес" полностью
***
В тот день в Монферье пришел незнакомый человек. Он шел один, без спутников, не имея при себе даже посоха. Покачивал руками, будто норовя ухватиться за воздух. Очевидно, он уже плохо соображал – по крайней мере, так показалось Мартоне, которая первой завидела его на краю деревни.
Мартона остановилась, придерживая фартук зубами – рвала траву для кроликов и набрала уже полный подол. Прищурившись, разглядывала путника без страха и без особенного интереса. Дала ему подойти поближе; сама не двинулась с места.
Он ковылял, глядя перед собой мутными, невидящими глазами. Казалось, Мартоны он не замечает. Переставлял ноги – больше ничего. Когда женщина окликнула его, остановился – будто разбуженный.
"Вот тут-то я и разглядела его как следует, – рассказывала потом эта добрая женщина своему мужу Пейре. Жалостливо сморщила лицо, потрясла головой. – Исхудал, как щепка. Болен – это понятно. В углу рта кровь запеклась. Скулы торчат, губы – будто суровой ниткой обметаны, такие сухие. Волосья серые, не поймешь – от пыли или седые… Лысина на макушке. А глазищи светлые, будто водица, и – на пол-лица… Я ему: да куда же ты идешь, добрый человек? А он…"
…А он остановился, руку перед лицом поднял – будто защищаясь (да кто же его, такого, посмеет ударить!) Рука – почти прозрачная, тонкая, сквозь пальцы свет сочится. И молвил в ответ еле слышно:
– Это Монферье?
Мартона сквозь фартук промычала невнятно, что да, Монферье это, а если доброму человеку угодно, то проводит она его в дом своего мужа. И если соблаговолит он, то разделит с ним хлеб. Ибо догадалась почти сразу, что перед нею – один из совершенных, которые ходили тогда, таясь, по дорогам Лангедока, ибо псы графа Симона повсюду вылавливали их и предавали лютой смерти.
Незнакомец поблагодарил и побрел за Мартоной следом, смирный, как раб или ребенок.
У него были сбиты в кровь босые ноги. Как он вообще сумел добраться до Монферье по здешним каменистым дорогам? Это босой-то, едва одетый (не считать же за нормальную одежду ту рваную рогожку, в которую он был облачен). Через плечо у него висела холщовая сумка, где Мартона – после того, как чужак со слабым стоном повалился на солому – обнаружила твердый, как камень, сухарь черного хлеба, обрывок старого пергамента, густо исписанный, и почему-то золотой перстень с печаткой. Больше там ничего не было.
Мартона сходила к кроликам, засыпала им свежей травы и, освободившись от ноши и заботы, вернулась в дом, к незнакомцу.
В раздумье поглядела на нежданного гостя. Тот уже спал, запрокинув голову и тяжко всхлипывая во сне.
Не смея дотронуться до совершенного рукою, дабы не осквернился он, пусть невольно, прикосновением к женщине, Мартона подтолкнула его в бок лопатой, чтобы он ловчее устроился. Незнакомец повернулся на бок, не просыпаясь.
А тут и Пейре вернулся с поля. Усталый, руки от работы черные. Мартона ему суетливым шепотом объяснила: так, мол, и так – странник… Глянул Пейре на незнакомца (тот даже не пробудился), тоже вслед за Мартоной головой качать принялся.
После ужина, передохнув, велел Мартоне воды согреть и, покряхтывая, принялся незнакомцу ноги обмывать. Тот очнулся, наконец, прошептал что-то. Пейре носом фыркнул. Спросил:
– А спутник твой где?
Ибо знал по рассказам и по опыту, что совершенные никогда по одиночке не ходят, только по двое, чтобы никогда не оставаться наедине со своими мыслями, среди которых могут оказаться и греховные.
Чужак сказал, что нет с ним больше никакого спутника, а идет он в Тулузу. Пейре с недоверием поглядел на эти ступни в кровавых мозолях, которые как раз держал между ладоней. Сказал незнакомцу так:
– Не дойдешь ты.
На это незнакомец ответил:
– Не впервой.
– У тебя жар, гляди, – рассудительно молвил Пейре. – Помрешь по дороге. Лучше отлежись у нас, если хочешь.
И хлеба ему подал.
Незнакомец хлеб принял, поблагодарил Пейре, в пальцах ломоть подержал, после ущипнул немного и жевать принялся. Пейре озабоченно следил за ним.
– Я завтра уйду, – сказал чужак. Сомкнул пальцы над остатками черного ломтя и глаза прикрыл.
Пейре еще раз головой покачал, а после оставил незнакомца в покое и тоже спать завалился.
Когда ночь минула – еще почти затемно – все в доме проснулись. Первой, как всегда, Мартона. Сразу вслед за нею – незнакомец, а потом уж и Пейре. Над горами уже светлело, а долина Арьежа, еще тонущая в полумраке, притихла и ждала своего часа, чтобы пробудиться. При слабом свете, падающем из-за открытой настежь двери, Мартона глухо ворошила деревянные и глиняные плошки, плескала водой, постукивала ножом, быстро нарезая хлеб и овощи. Назревал новый день, и чрево его уже полонилось заботами.
Мужу своему к утренней трапезе подала Мартона молока, сыра и хлеба побольше, а пришлецу – зелени и холодной воды из родника. Поставила плошку рядом с убогим ложем из соломы, прикрытой мешковиной, выпрямилась, руки на животе сложила, смотреть стала.
Несколько раз уже проходили через Монферье совершенные – всегда это праздником для деревни делалось. Но никогда еще не заходили святые люди в этот дом, а Мартоне смертно хотелось получить от них благословение. В те-то, в прежние, разы многие из тех деревенских, кто ходил слушать поучения и был свидетелем многих чудес, творимых совершенными для доказательства их правоты, подходили к тем добрым людям и просили их об этом. И получали благословение от всего сердца, а иной раз – и слово напутствия. Но ни Мартона, ни Пейре не решались подойти, поскольку оба были застенчивы и сельчане всегда оттирали их.
Гость хоть и проснулся, но продолжал лежать без движения. После взял плошку и стал медленно жевать зелень, то и дело обращаясь к вчерашнему ломтю (так и заснул с хлебом в горсти). Мартона глядела сверху на его светлые волосы, на лысоватую макушку, на худую шею и выступающие позвонки. Наконец незнакомец повернулся к ней, поглядел прямо в глаза. Взгляд был хоть и испытующий, но какой-то очень тихий, и Мартона наконец решилась:
– Благослови меня, добрый человек.
Чужак улыбнулся ей. Мартона встала рядом с ним на колени, чтобы больному не было нужды подниматься и лишний раз тревожить свои разбитые ноги.
– Как тебя зовут, хозяйка? – спросил он.
Мартона назвалась.
Тогда он протянул к ней свою тонкую руку и ласково погладил ее по щеке.
Мартона – цветущая, румяная женщина – побелела и вздрогнула, как от удара.
А незнакомец тихонько усмехнулся – понял.
Тут Пейре оттолкнул от себя плошку и потребовал, чтобы жена подала ему еще хлеба и кусок соленого мяса. Он не видел того, что происходило между его супругой и чужаком. Обо всем этом Пейре предстоит узнать несколькими часами позднее, когда Мартона в полдень принесет ему обед.
– Нет? – удивится Пейре. – Разве он не из тех совершенных катаров, которые носят по здешним дорогам слово истины?
– Нет же, говорю тебе! – начнет кипятиться Мартона, и Пейре, заслышав этот тон, прикрикнет на жену, чтоб не повышала голоса. И Мартона, уже куда более смирно, продолжит: – Нет, вовсе нет. Сам посуди, муж: мы и вчера могли с тобой обо всем догадаться. Он пришел один, а катары ходят всегда по двое…
– Он сказал, что спутника с ним больше нет.
– И не было никакого спутника! – уверенно скажет Мартона. – Он вышел из дома – не знаю уж, где у него дом, – один-одинешенек. Катары так не делают. И с самого начала был один.
– Ну и что с того? – Это Пейре уже понемногу станет сдаваться.
– Ох, муж, а когда он вошел в наш дом, он даже не благословил гостеприимный кров, как заведено.
– Он был почти без памяти, когда ты подобрала его на дороге, – сердито скажет Пейре. – Какое тут благословение, когда ноги подкашиваются. Вот погоди, оклемается – и будет на нашем доме добрая печать.
– А когда ты подал ему хлеб, то не освятил его и не вернул половину в дающие руки, чтобы ты передал половину от той половины мне и…
– Говорю тебе, глупая баба, что болен он, – разозлился Пейре.
– Сдается мне, читал он какие-то молитвы перед трапезой, да только делал это совсем тихо, так что мы не слышали.
– Глупой бабе все сдается да кажется, – буркнет Пейре и примется за тот обед, что принесла ему в корзине Мартона: три сырых яйца, мягкая булка и яблоки.
Но Мартона не даст себя так просто сбить с толку. Приблизившись к мужу вплотную, шепнет в самое его ухо:
– Он погладил меня по лицу, Пейре. Он дотронулся до женщины!
– Про совершенных много чего говорят насчет женщин, – заворчит Пейре с набитым ртом. – Только это католические попы иной раз говорят, а мы с тобой такого не видали.
– Он не катар, – убежденно скажет Мартона, собирая с земли яичную скорлупу, оставшуюся после трапезы, и складывая ее обратно в корзину. – Он католик, Пейре.
Тут Пейре глянет на нее во все глаза, а после как хлопнет жену по щеке своей широкой мозолистой ладоною.
– Думай сперва, жена, а после говори! У баб, ясное дело, язык без костей, а ум промещается промеж ног, но и того должно хватить, чтобы отличить католика от катара.
– Он католик, – повторит Мартона.
– Не бывает таких католиков. Таких, чтобы пешком ходили, босые да в рубище? Чтобы постились нелицемерно? Чтобы не искали себе наживы, жратвы, выпивки и баб? Не бывает!
И откинув голову назад, к ослепительному небу, расхохочется Пейре. Насмешила толстая дурища, потешила! Нашла диво – католического монаха, целомудренного и истомленного. Не бывает такого. Не бывает.
Доминик д'Аза действительно торопился в Тулузу и, по своему обыкновению, предпринял это путешествие пешком, но по пути заболел и еле добрался до Монферье. Его мало заботило то обстоятельство, что идет он по землям, насквозь пропитанным ересью, как губка уксусом. То есть – это составляло его главную заботу; о безопасности же своей он не тревожился вовсе. Когда же те, кто любил его, заметили, что не стоит пускаться в подобный путь в одиночку, Доминик только глянул и молвил устало – будто надоело ему повторять этим неразумным детям одно и тоже:
– Я не один.
И – пошел.
В Тулузе его ждали. Братия, пока небольшая, меньше двадцати человек, все превосходные проповедники. Монастырь, где так легко дышалось. Может быть, единственное место, где по-настоящему легко дышится. Трудно отыскать радость превыше счастья находиться среди единомышленников, особенно здесь, в Лангедоке, задыхающемся от ересей.
Тулузский епископ Фалькон, сердечный друг, сын марсельского купца, в молодости баловавшийся стихотворством. У Фалькона оставались в Марселе значительные связи и влияние. Без него Доминику трудно было бы основать в этом городе маленькую обитель для раскаявшихся еретиков. Тогда они с Фальконом почти не были знакомы…
Фалькон. Соколенок. Ясное, всегда немного усталое лицо с тонкими морщинками вокруг глаз, круглых, как у птицы. Руки в перчатках с золотой вышивкой: на правой – крест в окружении света, на левой – рака святого Сатурнина. Епископские руки, раздающие благословения.
Граф Симон. Грозный Симон, меч Господень.
Много лет назад, уходя от стен христианской Зары, разграбленной воинами Христовыми во славу собственной пустой мошны, граф Симон едва не погубил свою жизнь и жизни своих спутников. Не говоря уж о том, что нажил себе множество врагов.