Гуманитарный бум
![Гуманитарный бум](/uploads/covers/2023-02-04/gumanitarnyj-bum-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Леонид Бежин
- Жанр: Современная проза / Советская проза
- Дата выхода: 1985
Читать книгу "Гуманитарный бум" полностью
Говоря это, она нарочно ничего не добавляла, словно он мог понимать ее как угодно, может быть, даже в самом лестном для себя смысле: «Ты, Павлик, типичный питерец». Он угадывал иронию и заставлял себя слегка обидеться: «Почему же типичный?! Я сам по себе». — «Все вы, ленинградцы, сухари и педанты!» Этого он уже не выдерживал: «Зато вы, москвичи…» И начинался извечный спор о Москве и Ленинграде, где лучше архитектура, где вежливее люди на улицах, и чем яростнее доказывала Женя превосходство Москвы, тем глубже закрадывалось чувство, что сама-то она давно не москвичка, спросишь, как пройти на Арбат, пожалуй, сразу и не ответит, но и ленинградкой тоже не стала.
Явно не стала. На знаменитых набережных она ощущала лишь холод и неуют, на Зимний смотрела как на обычный дом с украшениями и в Эрмитаже чувствовала себя тупой дурой. Было до слез обидно, что все эти аполлоны, нимфы, венеры ее ничуть не трогают, не вызывают восторгов и умиления. Отец, патриот родного Питера, пробовал ее просвещать: «Последний шедевр Растрелли… скульптура — это цветение архитектуры», но Женя лишь жалко улыбалась. Там, где полагалось быть эстетическому восторгу, напухало глухое и вялое равнодушие. В ней возникал навязчивый вопрос, а что, если бы эти шпили, купола, гранит увидел инопланетянин, пришелец с других галактик?! И странно, Женя ощущала большую готовность к отстраненному взгляду из космоса, чем к обыкновенному пониманию обыкновенных вещей, и ей было легко представить, каким отчужденным нагромождением камней рисовалось бы инопланетянину то, что привычно кажется им Литейным проспектом, Гостиным двором, Биржей.
Ее хандра особенно усилилась зимой, жиденькой, слабой, с оттепелями и грязью. Зима была больной и чахлой, и Женя заболевала. Дома смотрела на мутные стекла в подтеках, чистила зеленый мандарин, и это раздражающее чувство плохо отстающей мандаринной кожицы, от которой потом неприятно щиплет под ногтями, словно распространялось на всю череду дней от понедельника до понедельника.
В институте было не лучше. Раньше у них читал Вязников, оригинал и блестящий ритор, иллюстрировавший сопромат и детали машин библейскими притчами. Маленький, подвижный, с голым черепом, он, словно тролль, священнодействовал на кафедре. Говорили, что он альпинист, охотник, сильная личность, был женат на красавице, и Женя в него влюбилась. Страстно. Ради него вызубрила весь сопромат, но однажды встретила его в электричке — он возвращался с рыбалки, в выгоревшей штормовке, в сапогах, со спиннингом, — и в руках у него была книга, лишавшая ее последних надежд: «Мужчины без женщин».
Вязников недолго продержался в институте, и его место занял доцент, на лекциях которого весь курс поголовно спал. Женя вяло водила пером по бумаге, косилась в окно, и питерские крыши с башнями и надстройками тоже казались олицетворением каких-то формул, и весь город — прямой, геометричный — представлялся ей продолжением великой науки о сопротивлении материалов.
С уходом Вязникова Женя вообще перестала понимать, зачем она учится. В свой институт она поступила потому, что отец до пенсии преподавал в нем термодинамику, и это как бы вынуждало ее сделать благопристойный выбор: пошла по стопам… унаследовала… продолжила традицию. Сама Женя попросту не знала, куда поступать, и была в полной растерянности. В школе она одинаково успевала по всем предметам и могла бы выбрать любой вуз, и гуманитарный, и технический. Среди родственников раздавались робкие голоса, считавшие, что для девочки ближе гуманитарный, но тогда была мода на технику, и к ним не прислушивались. Со всех сторон Жене внушали, что техническое образование надежнее, инженеры всюду нужны, и Женя подала документы. Первое время она ни о чем не задумывалась, училась, и все. Теперь же, на третьем курсе, она мучилась вопросом, зачем ей эти термостаты, термоэлементы… термо… термо?! Женя почти насильно убеждала себя, что ее специальность не хуже других, интересная специальность, актуальная, с большим будущим, но ее все настойчивее преследовала хандра.
Женя упорно боролась с собой, но хандра удесятерялась; и если бы не Павлик Зимин, она бы впала в черную меланхолию. Он, как это называется, предложил ей дружбу. Женя ее приняла, и все было бы прекрасно, умей она разумно избегать двух вещей: именовать Павлика типичным питерцем и травмировать воспоминаниями о Вязникове. Ни того, ни другого он не переносил. Ироничное прозвище оскорбляло его в лучших чувствах коренного ленинградца, к Вязникову же он болезненно ревновал. После первого поцелуя он потребовал от Жени подробной исповеди; они встретились, был ясный зимний день, и на солнце нестерпимо блестели дужки его очков. Женя спрыгнула с подножки троллейбуса, еще не зная, что говорить, слишком абсурдным выглядел этот допрос. Она подошла к Павлику, блестевшие дужки назойливо раздражали ее, и она выпалила ему в лицо:
— Что у меня было с Вязниковым?! Да так, я отдалась ему на охоте…
И вдобавок наплела вздорных подробностей, чтобы он поверил ей до конца.
Павлик остолбенел. Пушистая зимняя шапка съехала ему на глаза, он хотел поправить ее, но словно забыл об этом и стоял перед Женей, странно держась за голову.
— …ты …ты серьезно?
Из рукава у него выпала запонка, Павлик суетливо нагнулся, и, глядя сверху на его спину, Женя безжалостно произнесла:
— А разве я когда-нибудь тебя обманывала?
Он надолго исчез. Как раз началась зимняя сессия, и Женя насмешливо говорила себе, что теперь-то прилежный Павлик сможет целиком сосредоточиться на занятиях. Сама она почти не прикасалась к учебникам и бесцельно бродила по Ленинграду. Чернели бесснежные деревья, решетки парков отдавали чугунным холодом. На Невском, в маленьком полуподвальном кафе, она брала кофе и ватрушку, и, по молчаливому уговору с самой собой, это считалось как бы последней радостью в жизни. В остальном же был полный мрак…
На экзамене Женя встретила Павлика. Он бубнил ответ математичке, путался, запинался, от волнения прогибая в суставе безымянный палец. Ее кольнуло раскаянье, и после экзамена она ему позвонила. Гудок… гудок… Обещала себе после третьего гудка нажать на рычаг, но, как назло, у Зиминых взяли трубку.
— Алло!
Это была его мать. Женя обреченно сказала: «Здравствуйте» — и попросила позвать ее сына.
— Павлика? А кто спрашивает?
Женя была уверена, что ее узнали, но голос в трубке твердо подчеркивал дистанцию меж ними. От растерянности она запнулась и ничего не могла сказать. В трубку дули: «Алло! Алло!» Раздражение якобы неисправной линией было адресовано ей. Наконец мать Павлика не выдержала и спросила уже напрямую:
— Что ж вы молчите, Женя?
Она не нашла ничего лучшего, как еще раз поздороваться:
— Здравствуйте…
— Добрый день.
— Я хотела поговорить с Павликом. Он дома?
— Павлика нет дома.
— Извините…
Женя надеялась повесить трубку, но на том конце провода все-таки решили договорить то, что сначала доверяли лишь многозначительным паузам.
— Вот что, Женя… Как мать Павлика я вам скажу только одно. Вы можете обижаться, но вы непорядочная девушка! Простите, что я так прямо… Прощайте!
И тут-то до нее дошло! Воспитанный и примерный сын, Павлик привык всем делиться с матерью, и в двадцать один год у него не было от нее тайн. Зимины с умилением рассказывали знакомым, что он даже не запирался, принимая душ, и, словно непорочный Адам, не испытывал никакого стеснения, если мать заглядывала к нему в ванную. Поэтому мифическая история соблазнения Жени Вязниковым стала в деталях известна его родителям. Это было интеллигентное и образованное семейство, в котором все говорили друг другу правду, но Женя не могла избавиться от чувства, что ее предали и оболгали…
Она еле-еле дотащилась до дому. В туфлю набился снег, начинавший неприятно подтаивать, и в дополнение ко всем бедам в прихожей у нее оборвалась вешалка, и пальто рухнуло на пол. Женя чуть не расплакалась. Не было ни сил, ни желания нагибаться, поднимать пальто, и тогда она поняла, что это последняя капля! Здесь ей больше не оставаться! Бежать! Куда угодно!
Женя помчалась на вокзал и вернулась домой с билетом. Адски болела голова, и, едва расстегнув пальто, она упала в кресло. Долго не шевелилась, а когда открыла глаза, увидела перед собой отца со стаканом воды и таблеткой. До поезда оставался час, и, наскоро проглотив лекарство, Женя бросилась собирать чемодан. Отец, ничего не спрашивая, стоял рядом и складывал втрое шнур настольной лампы.
— Да, еду… Не уговаривай! — не выдержала она, боясь, что нервы лопнут и она расплачется, если он станет утешать и советовать.
— В Москву? — спросил он и сам же испугался, что сразу угадал то, к чему лучше было подойти постепенно.
— Всего на неделю…
Он с преувеличенной благодарностью принял ее ответ, как будто не чувствовал себя вправе вообще спрашивать ее о чем-то касающемся Москвы.
— Разумеется… Я тебя не держу. Я только беспокоюсь, все ли у тебя в порядке? Такой болезненный вид, ты здорова?
Он давал повод отвергнуть заведомо ложную причину ее необычного состояния и рассказать об истинной.
— Здорова, в порядке.
— Может быть, я в чем-нибудь виноват?
— Ты?! Ни в чем… Абсолютно! Просто хмурь напала, — повторила она выражение, означавшее в их семье вежливое пожелание не вдаваться в расспросы.
Отец обидчиво насупился.
— Билет у тебя есть? — спросил он безучастным голосом, в котором все же проступало скрытое участие к дочери.
— Есть, — вздохнула Женя.
— Купейный?
— Не все ли равно! Утром проснусь и буду в Москве!
— Ты бы предупредила… Я бы достал купейный.
Ему было досадно, что он ни в чем не проявил заботу о ней и поэтому ничем не заслужил ее откровенности.
— Я знаю, какой ты молодец, — она невольно смягчилась. — Обедай без меня в кафе, не экономь. Я позвоню и проверю.
— Позвонишь?! — встрепенулся он. — Обязательно позвони! Договоримся, что ты позвонишь завтра же вечером, после десяти телефон свободнее… У тебя есть пятнадцатикопеечные?!
Он суетливо раскрыл кошелек.
— Зачем? Я позвоню от матери.
— Не надо, — чересчур поспешно оборвал он ее и, поправляясь, повторил уже мягче: — Не надо. Ты будешь стесняться и не скажешь всего. У тебя будет не такой голос…
Эта фраза заставила ее покраснеть.
— Папка! Ты думаешь, что я тебя забуду и предам?!
Жене стало остро жаль отца, взъерошенного, с грелкой у поясницы, опоясанного шерстяным платком, и она устало смирилась с тем, что жалость и тревога догонят ее, как бы она ни спешила, догонят везде и всюду, и Женя уже спокойно собиралась на поезд.
Когда мать с отцом разошлись, Женя выбрала отца, хотя проще было бы остаться с матерью. Мать не обременяла чрезмерной заботой, не докучала бесполезными наставлениями и была занята собой гораздо больше, чем дочерьми. Женя чувствовала себя с нею легко, с отцом же у нее поначалу были тяжелые и трудные отношения. Отец не умел — не умел до жалкой беспомощности — любить самого себя и поэтому как бы взваливал эту задачу на Женю. Он ничего не требовал от нее, наоборот, препятствовал любым попыткам проявить о нем заботу, терялся, неестественно благодарил, краснел, стоило шутливо чмокнуть его в щеку или положить голову ему на плечо. Но тем самым Жене становилось вдвое труднее, и, вместо того чтобы подчиниться естественному чувству любви к отцу, она прятала его под напускным, фальшивым равнодушием и лишь тайно, урывками извлекала на свет.