Бестиарий
![Бестиарий](/uploads/covers/2023-10-06/bestiarij-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Сергей «Сид» Гребнев
- Жанр: Русская современная проза / Современные российские издания
- Дата выхода: 2020
Читать книгу "Бестиарий" полностью
I
Я все ждал, когда ему наконец надоест кривляться перед мамой. Она была на передовой. Отец жил со своей новой семьей, где у него наконец все устаканилось в прямом и переносном смысле. Дедушка и бабушка обитали в двух часах езды от Питера, как те три обезьяны: не вижу, не слышу, молчу. А мама – вот тут вот.
– Мамуля, я задержусь немного, Серега со мной. Все нормально, целую, – звонил он ей из таксофона, а потом мы шли пить.
Мне он много не позволял.
– Эй, эй! Тебе хватит! – урчал он на крыше пятиэтажки перед тем, как, грохнув стакан водки, купленной у таксистов, ложился и блевал, свесившись с крыши. Я слушался, да и парни, все понимая, не наливали больше, чем разрешал старший брат.
– Андрюша, хватит уже! – причитала все еще верящая в чудо мама, отпаивая сына чаем по вечерам.
– Мамуля, – говорил он, – дай отгуляю, уже наметки есть на работу, устроюсь. Все хорошо будет, обещаю!
И она верила, наблюдая сквозь пальцы, как он все гуще и гуще заливает обеденный стол с дешевым печеньем так нежно и с любовью налитым в чашку чаем. Но улыбалась она все реже и как-то несчастнее. И было от чего.
Месяца два он проходил хорошим сыном. Заглядывал с серьезными намерениями к Аниной маме, угощался благодушием и фирменным черничным пирогом Ларисы Сергеевны. Вместе с Аней ездил к бабушке и дедушке. Аня нравилась всем, и советские пуритане позволили им лечь в одну постель! Постелили в гостиной на скрипучем, старом, кажется, венгерском диване. Я не спал в соседней комнате и слышал, как там все скрипит и постанывает, как шепотом хихикает и гремит бутылками в баре под телевизором брат. Слышал и завидовал, ну и рукоблудил. Храпел только дед, бабуля ворочалась слишком осторожно для спокойно спящей. И вот с утра бабушка уже что-то шептала Ане на ухо, что-то женское, наставительно улыбаясь и кивая, гладя по плечу, а Аня смущенно краснела и, играя ямочками на щеках, опускала глаза. Брат самодовольно ухмылялся, а я злился, чувствуя себя еще ребенком, опять лишним в жизни уже совсем взрослого брата.
– Пойдем покурим, хватит таиться! – зовет дед Андрея на балкон.
– Ну вот, ему уже курить в открытую разрешают! А я что? Где я-то у вас? – злился я.
И свадьбу уже обсуждали. Бабушка аж о правнуках заикнулась, допустив слезу в голосе. Дед напутствовал: на работу, мол, надо сначала, ну а так поможем, конечно; и троекратно по-брежневски целовал Аню, проводя нечаянно рукой ниже талии. Когда уезжали, дали молодоженам рюкзак продуктов, его тащил я, плетясь сзади влюбленных, державшихся за руки, и гадкой казалась милая и даже сочувственная улыбка Ани. Единственное, что грело мне душу, это то, что знал об этом чудовищном обмане только я. Оставаясь один, я зло хихикал и потирал руки. Спектаклю жить недолго, представление идет к концу, и финал вас, родные и близкие, неприятно удивит.
Занавес поднимается, актерам аплодирую только я, и то внутри. На сцене обычная, советских времен кухня, большая, но бедненькая, стол из грубой доски, скамейки, холодильник «Саратов». Разбухшие от старости, топорщатся дээспэшной стружкой кухонные шкафы. Женщина в халате (мать) нервно трет губкой электроплиту «Лысьва». Уже откричалась. Глотая слезы, надрывно шепчет: «Сволочь, скотина, ублюдок!» В кресле, развалившись, сидит молодой парень с панковской помойкой на голове, в рваных на коленках штанах (сын). Он хохочет. Не стесняясь, ругается матом: «Мама, бля, все это хуйня!» Видно, что он сильно пьян. Женщина выбегает из кухни, мелко дрожа. Молодой человек, улыбаясь, смотрит в пол, с трудом моргая тяжелыми веками. Возвращается мать с пачкой конвертов, демонстративно рвет их и кидает в помойное ведро. Это письма сына из колонии. Сын запрокидывает голову и гогочет: «Давай, давай, мама, все это хуйня!» – орет он, хохоча и тараща глаза. Мать стоит у раковины, тяжело дыша, опустив руки, по ее лицу ручьем текут слезы. Она громко охает, округлив глаза, смотрит на сына так, словно видит его в первый раз. Прикрыв рукой рот, опять шепчет: «Господи, какая гадина! Подонок!» – и убегает со сцены. Сын в кресле смеется очень зло и совсем не весело.
Занавес. Антракт.
Анин папа бывал дома редко, но все всегда помнили, что он есть. Его присутствие чувствовалось. В серванте, где многие держали хрусталь или книги, у него, отражаясь и умножаясь в зеркальных стенках, стояла целая батарея по-иностранному расписанных бутылок с водкой. Это была его гордость. И тут же стояла, с бутылками рядом, папина фотография: усатый, веселый, в капитанской форме. Каждый, впервые попавший к Ане в квартиру, облизываясь, всегда удивлялся: «Ух ты, откуда это?» – «Папа коллекционирует», – отвечала Аня, и улыбался гордо с фото папа-коллекционер. Чего там только не было! Весь земной шар можно было изучить по этикеткам. Водку эту не пили, как многие не читали книги и не ели из хрусталя. Сначала брат под испуганное моргание Ани, под ее нервный смех отливал водку, заполняя те, иностранные бутылки водой, потом, обнаглев, просто стал их брать. Как-то вечером брат пришел домой пьяный и расстроенный. «Я с Анькой поссорился, а мать ее овца! Овца, блять!» – сказал он мне и ушел в свою комнату. Чуть позже зазвонил телефон.
– Сережа, а Андрея можно? – спросила, сдерживая слезы, вся такая разнесчастная Аня.
– Он спит. А что случилось?
– Да ничего, Сереж! – она замолчала, всхлипывая.
Я тоже помолчал. Потом она шепотом и очень быстро заговорила.
– Сереж, он пришел сегодня уже пьяный, – бедняжка еле сдерживала рыдания, – взял опять из серванта бутылку водки, мы с ним посидели немного, и тут мама! Все, не могу говорить, передай ему, что я люблю его!
Аня повесила трубку. Я послушал гудки как продолжение разговора: ту-ту-ту-лю-блю-лю-блю. Повертел трубку в руках. Когда там уже зашипело, примерил на себя это «люблю», посмаковал и осторожно положил трубку на рычажки.
– Серега, брат, сгоняй за пивом! – стонал брат утром.
Была суббота. Сквозь грязное окно мерцало солнце. Я стал одеваться. Брат, улыбаясь, тер в дверях виски.
– Слушай, Андрей, вчера Аня звонила. Что случилось? – спросил я.
– Мать ее, сука, приперлась раньше времени! – Он морщился и разглядывал свои ногти на пальцах руки.
– И че? – Мне были нужны подробности.
– Да ничего, я ее только выебал, она…
– Кого, мать? – спросил я.
– Ха-ха! Наверное, и ее надо было! Ха-ха! Фу, гадость! – он сплюнул всухую. – Аньку, дурак! Она в ванную ушла, я сижу мудями наружу, водку пью, немецкую вроде. Тут эта дура! Я ее и не заметил сразу. Тут она как заорет: «Аня-а-а!»
Он изобразил очень натурально Анину мать, скорчив гневно-глупое лицо, я засмеялся, он, довольный, тоже.
– Ну и, короче, ушли они на кухню, орали там, я оделся, заходит плачущая Анька и говорит: «Андрей, тебе надо уйти!» Я говорю: «Пойдем со мной». Она отказывается, жмется, хлястик халата теребит. Ну я хвать бутылку, все равно ополовиненная, а эта: «Андрей, не трогай!» Я из горла допил, пошел, ботинки надел, обнять ее хотел – шарахнулась от меня! Я ей и говорю: «Дура ты, Анька, и мамаша твоя сука!» Специально «сука» громко сказал! Анька на меня руками замахала: «Уходи отсюда!» Ха-ха! А мамаша, видать, подслушивала из кухни и как заорет: «Аня!»
Он опять скорчил рожу, мы посмеялись.
– Ладно, давай дуй за пивом!
– А деньги? – вспомнил я.
Он поморщился и всыпал мне в ладонь какую-то мелочь. Я подхватил десятилитровое ведро и вышел. Идя к ларьку за разливным пивом, я улыбался. Ссора их эта, даже не знаю почему, была мне приятна. И представлял я там голым с водкой себя. А еще представлял голую спину без ненужной полоски лифчика, представлял, вздрагивая, голую, круглую, почему-то румяную попу, вздрагивающую при ходьбе туда, в ванную, уже после этого. А вот после чего «этого» – фантазии еще не хватало.
Вечером мать Джульетты звонила матери Ромео. Конечно, извините, и, мол, она, конечно, все понимает и не матери Ромео это вина. Но вот желательно очень, чтобы сын ваш непутевый и, извините меня, Нурия Галимзяновна, просто подонок, больше никогда к их дому и к Ане не приближался! Маме было стыдно за сына. Она со всем соглашалась, громко вздыхая на всю квартиру. Повесив трубку, она долго сидела в коридоре у тумбочки в позе, к которой я так и не смог привыкнуть: сгорбившись, локти на коленях, одна рука безвольной, уставшей ладонью вниз, и капает с красных пальцев вода (когда зазвонил телефон, она мыла посуду), вторая ладонь прикрывает рот, расширенные глаза, стеклянный взгляд куда-то в угол, в пол, медленно текут слезы. Сидеть она так могла часами, медленно раскачиваясь вперед-назад, назад-вперед. Брат еще тайно повстречался с Аней какое-то время. Мама Ани звонила опять, мол, просила же, а вот уже от дочери алкоголем пахнет! Наша мама молча вешала трубку. Потом приплыл папа-капитан, по-отцовски повлиял на дочь. Бедная Анна отказалась от любимого. К тому же пришла пора поступать в институт. Через несколько дней после окончательного разрыва с Аней брат выбрил ирокез, покрасил его зеленкой и стал пить с утроенной силой.