Я люблю время (Сказка-ларец)
![Я люблю время (Сказка-ларец)](/uploads/covers/2023-02-14/ya-lyublyu-vremya-skazka-larec-201.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Я люблю время (Сказка-ларец)" полностью
О'Санчес
Я люблю время (Сказка-ларец)
Я ЛЮБЛЮ ВРЕМЯ
(сказка-ларец)
Вдали от галактических туманов,
Где только Время воет в чистом поле,
Я проникал сквозь мерности Вселенной
И насчитал их бесконечно много.
И поиск невозможного итога
Занес меня в пургу огня и тлена.
Там, на границе воли и неволи,
Живет пылинка цвета Океана.
Так я обрел случайную потерю:
Квант бытия в неведомом когда-то,
Где он, послушный магии генома,
Очаровал случайную планету…
Я обнял небо соколом рассвета,
Дивясь великолепию земному,
И обернулся вороном заката,
Читая руны в звездной полусфере…
И понял я…
* * *
Я воин воли
Мечом созидающей,
Мира жаждущий.
Г Л А В А 1
Идеалист — это человек, уверенный, что лучше видеть мир таким, как он есть, а не таким, каков он кажется. Наверное, это обо мне.
Полуденное солнце прошивает улицу насквозь, и дома, ее образующие, вынуждены подгрести, подобрать тени под себя, чтобы они не усохли и не рассыпались в начинающемся пекле на блики и зайчики. Навстречу солнцу из недалекого моря робко течет ветерок, я чую его сквозь оконное стекло, не носом, так памятью, но и он, что называется, не боец: от силы полчаса — и переметнется на сторону сильного, и будет он не освежать своим дуновением спины и щеки зазевавшимся прохожим, а, напротив, обжигать их полученным от солнца огнем, да к тому же и соленым…
Но пока еще 'мертвый' час не наступил, и улица не опустела… Я невидим в своей лоджии-эркере на втором этаже и несколько секунд почти в упор могу рассматривать девушку, идущую навстречу. Лет шестнадцать ей, и она не замужем, если верить ее внешности, прическе и одежде, а почему бы и не верить? Это особое, но Средневековье, здесь не попанкуешь с протестами против покрытых плесенью взрослых, здесь нравы устоявшиеся и жесткие, хотя и не жестокие, нигилистов выпалывают беспощадно и споро. Революционеры в любом обществе — это как говно в кишечнике: величина переменная, но постоянная, ну так вот в моем Вековековье их нет. Убивать не убивают, народ в целом незлобив и отходчив, но — секут пребольно, месяц потом провинившемуся задницу на отлете держать, желательно при этом пользоваться ею пореже… Ремень и розги — это вечные козыри прикладного гуманизма.
Она улыбается, эта простенькая девчушка, она счастлива, как может быть счастливо юное растение, живущее не умом и воспоминаниями, но каждой клеточкой своего тела, каждым мгновением короткой своей судьбы… Она идет, и — чок-чок-чок — деревянные башмачки ее, каждый размером со взрослую медицинскую утку, словно целуются с нагретой и безобидной, по светлому времени суток, мостовой… Модница… Я ее не видел раньше… во всяком случае, не припомню. Как она молода и чиста!.. Особенно в сравнении со мной, так долго живущим. Жизненный опыт — он как многолетняя пыль, норовит все краски окружающего мира сделать тусклыми.
Впрочем, все относительно, даже и сама юность: однажды, в другом мире, девушка не многим старше этой, сказала мне как-то: 'Юность — это возраст, когда тебе уже не улыбаются педофилы…'
Пойти за ней, да познакомиться, что ли? Приволокнуться, как это принято говорить среди тамошней золотой молодежи. Да нет, это я так шучу сам с собой, на фиг мне никчемушные войнушки и бесполезные объяснения с целыми кварталами, заселенными 'ейными' родственниками, наверняка тупыми ремесленниками; тем более, что жениться я не собираюсь, и сегодня у меня в Питере дела. Теоретически я, пожалуй, мог бы попридержать время в этом месте, в смысле — сделать нечто вроде волшебной трехмерной видеозаписи с полным 'сенсонабором' и после питерских заморочек заскочить сюда, проследить хотя бы, куда и откуда эта девушка идет, и зачем… Но овчинка выделки не стоит, ведь вернусь я из Питера усталый, голодный… Или, наоборот, сытый, но все равно усталый, и не до теток мне будет…
Тетки — на нынешнем современном молодежно-убогом языке, на котором я сейчас говорю, это — если кто не знает — девушки и женщины, чей возраст и привлекательность позволяют их так называть, без риска обидеть и уязвить. Я влюблен в теток, как в класс, но ни в одну конкретно. Ни под каким видом! Брысь, брысь, проклятая, другим дурачкам сердце высушивай!
Хорошо бы еще в Пустой Питер предстояло, но я только что оттуда и с утра до полуночи должен успеть поработать свои восемь часов и поболтаться по Полному… Питеру…
Потому что у меня в распоряжении есть миры, множество самых разных миров, в том числе и эти два, оба земные, где я теперь временный завсегдатай: Полный Питер и Пустой Питер, оба Петербурги начала третьего тысячелетия по их летоисчислению. И есть вот это вот Средневековье, которое я про себя называю Вековековье. Этот мир — самый 'мягкий', если можно так выразиться, из моих угодий, самый тихий и беспроблемный, разве что с культурой гигиены слабовато: бытовой и пищевой грязи много вокруг, и эпидемии всякие-разные случаются. Чума исключительно редка и в десятки раз скуднее смертями, нежели на Земле, к примеру, но дизентерия как нападет, бывает, нападет — не продохнешь от нее и в королевских дворцах. Всякие иные эпидемии также случаются, от чесотки до гриппа. Но меня они особо не затрагивают, ни в прямом, и в переносном смысле, а в остальном это мне как бы Диснейлэнд, в котором время бежит на месте… Столетия идут за столетиями, поколения сменяют поколения, а там все так же правят короли в горностаевых мантиях, бьются рыцари на мечах, смекалистые простолюдины спасают принцесс, подростки то и дело находят на помойках каких-то джиннов (иногда я их сам и подбрасываю) — прелесть, а не мир! Если в городской ратуше хранится манускрипт времен какого-нибудь тамошнего короля Гороха, с описанием того, как и сколько идти из пункта А в пункт Б, в пределах данного королевства, то будьте уверены: и по сию пору все действует аналогичным образом, и находятся именно там, где они указаны — почтовые 'ямы', кузницы, монахи-письморобы… 'Два дня конного пути и девять полетов стрелы из арбалета' — даже и не сомневайтесь — так ваш путь и протянется: кони такие же, арбалеты такие же… — а то и те же… Здесь совсем иные нравы, чем на средневековой Земле, здесь живет мирная добрая сказка, со смертями, конечно, с разбойниками и разбитыми сердцами, с нищетой и обманутыми мужьями и женами, с жуликами, казнокрадами и прелюбодеями, но…
В тех краях, где добродетель лютует особенно сильно, даже порок утрачивает всякое представление о приличиях, а в Вековековье жить никому не натужно и всем под силу.
Я даже лоджией пожертвовал: настроил вид из нее сугубо на Средневековье…
И есть Старый Мир, к которому привычное приставное слово-паразит 'добрый' — ну никак не подходит. В нем единственном я чувствую нечто особенное, такое… с холодком… что… ни сказать, ни пером описать. Нечто вроде ужаса, сладостного предчувствия этого ужаса и ностальгии, которая вновь и вновь заставляет туда окунаться… Иногда мне даже кажется, что я сам порождение Старого Мира, так ярко я в нем живу и чувствую. Но с некоторых пор разлюбил и не бываю в нем. Пока не бываю. Все равно тянет, и знаю: не удержусь и побываю. И раз, и два, и сто… Но когда-нибудь после, а нынче я живу иными интересами и еще поживу, пока их все не избуду.
Есть и еще миры и мирочки, общим разведанным числом до полутора тысяч, в которых я имею право и полную власть жить и развлекаться как вздумается. Кто я и почему так? На первую часть вопроса ответить легче, но мне пока не хочется. Мир и я — это объективная реальность в плену у субъективной. Я и мир — это субъективная реальность в плену у объективной. Можете считать, что я кем-то и зачем-то изгнанный и запертый в неких пределах поверженный демон-шалопай, а хотите — считайте меня мозгом в банке с питательным раствором и подключенными к нему датчиками-передатчиками, по воле экспериментаторов имитирующими для меня все впечатления окружающей среды. Или богом-самородом, безотчим отцом, обживающим созданные им вселенные, или… Все версии хороши и все меня устраивают. Миров много, и они большие, и болтаюсь я по ним множество лет, и мне пока не надоело. Потому что уметь надо. Кстати, многообразие миров условно, все они сверстаны под существование человека и все, что называется, 'земные': всюду есть воздух, вода и суша, по которой передвигаются мыслящие прямоходящие, совершающие поступки самой разной степени осмысленности. Жрут, пьют, любят, убивают, созидают. Мыслят. Кое-где встречается космос, но там по-настоящему скучно. Довелось мне побывать на так называемом Марсе, четвертой планете Солнечной системы, если от самого Солнца считать. Там, на черном небе, высоко-высоко малюсенькая лампочка горит, Солнце, вокруг немигающие точки — звезды. Одна точка, побледнее — планета Земля две тысячи… третьего года. Или две тысячи двадцать третьего?.. Потом вспомню и уточню. Под ногами неровная, с трещинами, с камнями почва. Обычным взором ни черта не видать: темно, контрастно, никаких полутеней. Разве что днем и на экваторе — там к местному полудню день разбрезживается и даже смутно похож по количеству света на наш тусклый северный ноябрьский день, каменный и голый, слегка красноватый. Жуткий совершенно холод, тишина, пнешь камень или пыль — звук как сквозь вату доходит, плоский, едва различимый… Под ложечкой постоянная слабость, словно бы все время на качелях вниз летишь… Надоедает вся эта космическая романтика окончательно за пять минут, и хочется домой, к дивану, к телевизору и кофейнику…
Но это мы все о мирах, где я бываю и время от времени живу, в самом широком смысле слова. А где я гнездо себе свил, телом нагрел, место, куда я… возвращаюсь, то есть — чаще всего прихожу спать, и где держу постоянных слуг — это называется жилище. Оно для меня вне миров и при этом к каждому из них — предбанник, сени. Угу, так вот жилище у меня оборудовано по современному человеческому обычаю: квартира, отдельная двухкомнатная, неизвестно от кого замаскированная под однокомнатную. Квартира — это вид частного жилища, если кто не знает, у меня в ней наличествуют: комната, единая для бодрствования и сна, прихожая, коридорчик, кухня с плитой, туалет, ванная… Кладовка, две антресоли. Антресоли, однако, дело ненадежное — то появляются, тотчас заполняясь совершенно непонятным барахлом, то вновь исчезают, когда на меня накатывает очередной приступ скромности и 'диогенизма'. Жилье обеспечено водой всех температурных типов, электрическим и иным светом, любого края спектра, по моему желанию.
Да хоть пещеру на термоядерном топливе с первобытным обслуживающим персоналом, голов в четыреста-пятьсот или больше, и все как на подбор голубоглазые покладистые блондинки, частично обернутые в леопардовые шкуры — я мог бы себе отгрохать, поскольку могущество и сырье позволяют, но вздумалось, пожелалось… и ныне мое логово — обычная квартира, каких полно на Земле-планете, где расположен Полный Питер, здоровенный город. Питер — это, как я уже сказал, земной город, Санкт-Петербург, бывшая столица некогда могущественного царства-государства. Довольно-таки низенький, если брать его архитектурные формы в сравнении с другими мегаполисами, плоский, без всхолмлений и прочих горбатостей ландшафта. Изрядно сыро в нем, относительно тепло. Так уж я выбрал. Полный и Пустой — две его ипостаси, но об этом позже.