Величие. Книга 2
![Величие. Книга 2](/uploads/covers/2023-12-27/velichie-kniga-2-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Мария Тиамат
- Жанр: Неотсортированное
Читать книгу "Величие. Книга 2" полностью
Часть 3. Их иллюзии
– Но почему?!
Олеандра стояла перед ним – злая, растерянная и пока что не осознающая своего поражения. Последнее раздражало больше всего. Эта самонадеянность, будто они что-нибудь значат, будто имеют над ним власть. С каждым годом знакомая сцена становилась всё менее забавной, а его сердце – всё более чёрствым.
– Что изменилось? Что не так? Я чем-то стала хуже?
Пьерше чуть улыбнулся, как умел – вежливо и чуть отстранённо, – наблюдая, как от этой улыбки в Олеандре дёргается каждый так хорошо знакомый ему теперь мускул тела.
– Нет, я бы даже сказал, ты похорошела.
– Тогда почему?! – Олеандра чуть ли не взвизгнула, наблюдая, как Пьерше демонстративно сортирует бумаги, складывая их в ящик стола. Половина приглашений – в мусор, черновики документов с пометками – в папку секретарю.
– Ты мне надоела. – Он посмотрел на неё, как на слабоумную, которой, кроме как на пальцах, ничего не объяснишь.
– Так не бывает, – горько потрясла головой Олеандра. В прищуре тонко очерченных тушью глаз затаилось подозрение. – Ты… ты нашёл кого-то ещё!
– Бывает. Извини, но это всё, что я имею сказать. Дело не в тебе, дело во мне, если ты так хочешь. И, собственно, что с того, если я нашёл кого-то ещё? Разве я обещал жениться на тебе или что-нибудь подобное?
Ещё пару лет назад, наверное, Пьерше попробовал бы что-то объяснить, найти компромисс, даже начать отношения с нуля – однако на сегодня у него уже не было иллюзий. Он не терпел ограничений в своей жизни, а женщины всегда оказывались слабы. Флирт для Пьерше был сродни фехтованию или танцу. Партнёршей могла оказаться кто угодно, значение имел лишь сам процесс. Как наездник на соревнованиях проявляет чудеса виртуозности, так и Пьерше доставляло наслаждение скользить по тонким граням эмоций, порой находясь на их острие, но никогда не теряя контроль. Вся романтика отношений заключалась для него в их неуловимом, подвешенном состоянии. А женщины, какой бы расы они ни были, тешили своё тщеславие тем, что за ними ухаживает столь обаятельный и богатый аристократ. Казалось, обе стороны прекрасно осознавали правила игры. Пьерше не дарил ложных иллюзий.
Но в один прекрасный момент дама непременно решала, что вот теперь-то стала для него той самой единственной и неповторимой. И начинала требовать большего, полагая, что имеет над Пьерше аналогичную власть. Однотипная развязка романа никогда не менялась. Пьерше лишь научился сводить скандалы к минимуму, сразу беря столь безжалостный тон, чтобы у бедняжки кровь застыла в жилах. Он знал все их уловки наперечёт: притворная холодность, попытки вызвать ревность, щенячьи заискивания… Когда-то наблюдение за этими бесплодными ужимками доставляло ему едкое, желчное удовольствие. Видеть роскошную, самовлюблённую женщину у своих ног, взбешённой или позорно размазывающей слёзы, – вот где ощущался триумф его обаяния. Теперь эти качели ему наскучили, он желал лишь лёгких и ни к чему не обязывающих отношений.
Однако концовка романа оставалась прежней, точно заколдованная.
Пожалуй, стоило поискать даму для развлечений, у которой был бы откровенно меркантильный интерес, и наконец освободить себя от утомительных истерик. Этот монолог с самим собой проносился в голове графа Круазе последние пять минут, пока…
– Но почему?!..
…С Олеандрой всё началось, как обычно. Тогда, после похорон, она действительно навестила его, заколов в волосы преподнесённый цветок. Пьерше как раз предавался безделью, допивая чай с эклерами. И она вошла – эффектная, соблазнительная, вовсе не та недотрога, которой притворялась во дворце. В просторной шёлковой юбке с широким бантом – взяла, что ли, напрокат? – и полупрозрачной кружевной блузке. Лёгкие румяна и каряя подводка придавали лицу рафинированный лоск. О да, в своих избранницах Пьерше ценил внешность совсем иную, нежели ту, которой отличалась, например, баронесса Сепиру Шертхесс. Роскошную, величественную женственность. Нечто манерное, покрытое блестящим слоем лоска, даже кричащее – чтобы от неё пахло косметикой, чтобы были видны густые стрелки макияжа – было в этом нечто… Пьерше не мог подобрать для этого слова. Нечто притягательное, как дурман.
Пьерше мысленно облизнулся, предвкушая, как прекрасно будет сжать её в объятьях, заглядывая в затянутые поволокой глаза, и читать светящееся в них обожание. Но в тот день Олеандра была ещё скованна, она почтительно остановилась у края стола, нервно скользя взглядом по обстановке, и, вытащив из причёски цветок, положила его на стол.
– Всё-таки пришли? – по-дружески улыбнулся Пьерше. – Послушайте, мои условия просты: никаких обязательств. Лишь приятная компания и взаимное веселье, если вам это по душе. В вас есть что-то эдакое. Если откажетесь, никаких последствий не будет.
– Я хотела кое о чём попросить. Если можно, – сухо сказала Олеандра и, не дав ему ничего ответить, продолжила: – Обстоятельства мои таковы, что я вынуждена это делать. Моя мать стремительно теряет зрение, и всё, что может ей помочь, – кровь норда вашего статуса. Я знаю, это иной разговор чем тот, на который вы рассчитывали, и цена здесь совсем иная. Но я буду согласна на любые условия, даже на нечто большее. Всё, в чём я действительно нуждаюсь, – это ваша кровь. Вы были очень добры, позволив мне прийти сюда. Я подумала, что, может быть… вы будете заинтересованы в несколько иной сделке. – На последних словах она запнулась, осознавая, что предлагает аристократу, да ещё и высокопоставленному чиновнику, нечто столь наглое.
– А как же наша система взаимообмена? – искренне поразился Пьерше. – В вашей воле не торговать телом, всего лишь сдав свою кровь в симбиотическом центре. Не мне судить, но я считал, что эта государственная сфера работает вполне достойно. Или мне стоит обратить на неё внимание Его Величества?
– О нет, дело в том, что вам всё же нужна не наша кровь как таковая, а содержащаяся в ней магическая энергия, – отрывисто прошептала Олеандра. – А я из тех редких людей с анемией, из-за которой мы почти не обладаем магией. Моя кровь – пустышка, и мне за неё не дают почти никаких жетонов, а мать стремительно слабеет. Раньше нам помогал отец, но он ушёл… С таким положением я даже не в силах найти себе нелегального покровителя. Понимаете?
Печальный голос девушки демонстрировал беспомощную покорность не в пример дерзкой внешности, а Пьерше гадал, сколько правды было в этих словах – не выдумывала ли, надеясь выжать из встречи всё что можно? Впрочем, это было её дело, в отношении которого он не собирался вести разведку. И эта удочка под видом унижения и грубой власти над собой, которую она в любом случае предлагала, не интересовала его. Но ею можно было воспользоваться по-другому.
– Довольно, иначе я боюсь, что у вас потечёт макияж, а вы явно потратили не пять минут, чтобы очаровать меня.
– Я не плачу, – криво усмехнулась Олеандра. – И не заплачу. Женщины не такие слабые существа, как вы думаете.
– О, неужели? Охотно верю, ведь ваше унижение ради несчастной матери уже достойно награды.
Под взглядом удивлённой служанки он встал, направляясь в соседнюю комнату, и принёс ампулу с иглой. Надавив на неё пальцем, чтобы проткнуть кожу, Пьерше позволил тёмно-красной субстанции полностью заполнить ёмкость и, запечатав, протянул девушке.
– Если вы думаете, что мои слова о свободе выбора были ложью, то глубоко ошибаетесь. Ладно, идите, уже очень поздно. – Он тепло улыбнулся, показывая, что не разозлился. – Возьмите с собой эклеров, я сейчас попрошу, чтобы вам упаковали. И спасибо, что пришли.
Он следил за её лицом, когда прибавил про ложь, но так и не смог из любопытства определить истинных намерений. Возможно, слепая мать всё же существовала. Или Олеандра была слишком беспринципной, чтобы смущаться. Но он выбил почву у неё из-под ног, лишив превосходства жертвы. Их битва только начиналась: без сомнения, тщеславие Олеандры не позволит ей так просто упустить симпатии графа.
И точно: она явилась через два дня, взволнованная и совсем не такая зажатая, как в прошлый раз. Они мило поболтали, выпили по его настоянию чаю, и он снова выпроводил её под предлогом, что его ждут дела. Дальше происходящее закружилось в ритме вальса. Когда бы они невзначай ни сталкивались – Пьерше подозревал, что стараниями Олеандры, – он сокрушал её остроумием и весёлой галантностью. Она начала кокетничать и выбирать помаду ярче обычного. А однажды, переводя дыхание, со слезами на глазах, она тихо призналась, как ей жаль, что в своё время незаслуженно и жестоко его обидела. Это был триумф. Это было упоение… После этого они несколько раз встречались у него в квартире, где девушка вела себя гораздо более раскрепощённо… ну а затем всё закончилось, как обычно. Олеандра, как и прочие, обнажила свои истинные намерения. Почему-то все они считали, что их тела обладают для него магнетическим притяжением, против которого он не сможет устоять.
– …Тогда почему?!
– Потому что мне так удобно. Не делай вид, будто ты осталась внакладе. Те слова про слепую мать – ты ведь солгала?
Она задрожала, сглатывая под его ясным и насмешливым взглядом.
– К… как? Откуда?
– Знаешь, сколько раз я это слышал? – снисходительно покачал головой Пьерше. – Все вы думаете, что особенные.
Слова хлёсткие, как пощёчина. Она… Олеандра на самом деле не могла сказать, что по-настоящему чувствует. Было невозможно отрицать обвинения графа, потому что в них присутствовало зерно правды, и тем не менее он не понимал главного. Что, полюбив, она уже раскаивалась в том дерзком обмане, что желала становиться лучше ради него… Но заверения в искренности, отчаянные слёзы застряли на полпути в горле. Он бы не поверил им. Даже если бы Олеандра никогда не лгала ему, ни нежность, ни отчаяние не произвели бы на него впечатления: его сердце знало лишь холод и расчётливость. Как она раньше этого не замечала? Этот мужчина искал себе лишь приятное развлечение… И теперь, ощутив, что она больше никогда не увидит ни задорной улыбки, ни заботливого жеста, ни страстного объятия – только равнодушный, скользящий взгляд, – Олеандра испугалась.
– Но всё же было так прекрасно, – пробормотала она, пытаясь собраться силами, но самообладание ей изменяло.
Ей было жалко себя и вспыхнувшей, но ушедшей надежды на нечто лучшее в этой жизни.
– Всё когда-нибудь кончается, – дипломатично заметил Пьерше и бросил взгляд на настенные часы. – Так, мне пора ехать, и мы как раз закончили. Вот, держи, можешь не возвращать.
Олеандра машинально взяла протянутый платок – было в этом жесте что-то настолько грубое, обесценивающее, что не оставалось больше никаких сомнений: это конец, раз и навсегда. Она вышла в мертвенном оцепенении, думая, что больше никогда и никого не полюбит. Что это слишком жестоко, и она не понимает, чем заслужила такую кару. Затем у неё подкосились ноги, и Олеандра схватилась за стену, словно за край обрыва, чувствуя, как из неё уходит жизнь. Рыдание вырвалось сдавленным хрипом, и, не заботясь более о внешнем виде, она заплакала, до сих пор не желая расставаться с упованием на то, что, может быть, он всё ещё выйдет, всё ещё утешит… но надежда таяла с каждой минутой.