Это внутри. Рецидив
![Это внутри. Рецидив](/uploads/covers/2022-12-22/eto-vnutri-recidiv-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Наташа Михлин
- Жанр: Детективы / Триллеры / Фантастика
Читать книгу "Это внутри. Рецидив" полностью
1
Протяни руку. Возьми расческу. Между зубцами скользит снег. Теперь заплети косу. Прядь за прядью. Не смотри, не смотри в зеркало. Ты не любишь зеркал, не надо. Не смотри. Во всяком случае, пока не подействуют таблетки. Три, а не две. Сегодня хуже, чем вчера. Доктор говорил, что такое возможно. Не впадай в панику. Прядь за прядью. Вот так.
Теперь самое трудное. Они лежат, сияют зеркальным блеском, как осколок. Ножницы. Острые, похожие на хищную птицу с защелкнутым клювом. Пальцы продеваются в стальные кольца. Нет, ты не будешь делать этого сегодня. Птица останется голодной, ты не станешь поить ее красным. Не сегодня. Доктор Замир учил тебя так. Каждый день говорить себе: не сегодня. Ты обязательно сделаешь это, но не сегодня. Не сейчас.
Лязг ножниц. На пол падает снег.
Отложи клинок. Руки не дрожат. Ты справился. Еще немного. День, другой. Искусство маленьких шагов, фраза из книги. Ты живешь так уже два года. Значит, у тебя получится. Обязательно. Дай себе шанс.
Какая, право, пошлятина…
Ощущаешь тошноту от навязанных чужих слов? Плохо. Это ты — прежний. Тот, кого не должно быть здесь. Но сердцебиение успокаивается, раздражение глохнет. Ты чувствуешь, как тебя вымораживает изнутри. Это действует лекарство. Можно поднять глаза. Что ты видишь?
Джереми Дэвис стоял перед зеркалом и пристально рассматривал себя. Полностью сменить имя ему не позволили — доктор говорил, нужна самоидентификация. Связь с прошлым. Он не согласен, но подавление собственного несогласия уже стало привычным. Некая садистская игра с самим собой.
Что ты видишь?
Уже тридцать два, но лицо почти не изменилось. Только выражение глаз. Белые волосы рассыпались по плечам. Когда-то они чуть золотились, это замечал лишь он сам. Теперь просто белые.
«…как снег убелю…»[1]
Книга в темной обложке лежала в доме восемнадцать лет, и он ни разу не видел даже титульного листа. Почему он решил открыть Библию потом, в клинике? Уж точно не для того, чтобы найти ответы. Многие стихи запали в память, раня или утешая. Доктор Эйтан Замир спрашивал потом, не страшно ли читать о наказаниях за грехи? Понимает ли Джерри, что читает? Джереми отлично понимал Бога. Ту его часть, что была связана с «огнем поядающим»[2]. В ярости еще не такое творят, чего тут непонятного… Особенно если обладаешь силой. А наказанием может быть и жизнь. Само ее наличие. Человеку созданный Богом ад не нужен — он всегда сумеет организовать его себе сам. Для наказания достаточно помнить прошлое. И жить с этим.
Джереми наклонился и подобрал обрезки рассыпавшейся косы.
Он пробовал однажды сходить в парикмахерскую. Это было еще в самом начале, сразу после выписки. Дойти получилось только до дверей. Сквозь стеклянные створки виднелись посетители — девушка, зевая, листала вылинявший журнал, дедушка улыбался внуку, который с увлечением перебирал цветные бигуди в коробке…
Все они могли бы сейчас погибнуть. Все они. Совсем как те, другие.
«Сэр, вам плохо?»
Двое прохожих парней смотрели на него с участием.
Они тоже могли бы умереть.
Джереми развернулся и побежал. Трясти его перестало только тогда, когда между ним и миром оказалась створка двери и две голубые таблетки.
Теперь он бы смог. Он заново научился выходить на улицу и, по необходимости, говорить с людьми. Но все же предпочитал раз в несколько месяцев плести косу, отрезать чуть ниже шеи и слегка подравнивать концы. Хоть на дворе уже и стоял 2032-й год, подобная прическа уже лет сорок не выходит из моды. Для того, чтобы жить в обществе нужно, как минимум, выглядеть нормальным.
Два года своей жизни Джереми не помнил вообще. От восемнадцати до двадцати — этот промежуток в памяти был похож на комок мокрой ваты. Потом его перевели в другую клинику, в Огайо. Невзирая на возражения врача, с Джереми говорила следователь по делу Рокки-Лэйк. Тогда, накачанный лекарствами, он почти безучастно слушал и отвечал на вопросы. А потом мозг расставил по местам недостающие куски паззла. Память стала возвращаться вместе с осознанием. Раскаленным свинцом текла в горло, несмотря на сопротивление. Врачам пришлось вновь вернуть его на тяжелые препараты, погрузить в спасительное состояние небытия. В один из проблесков он требовал от санитаров убить его.
— Какая вам разница?!
Дюжий темнокожий медик тогда прижал Джерри к кровати и, улыбнувшись нехорошей улыбкой, прошипел:
— Умереть проще всего. Это для слабаков.
Отрицание. Ярость. Обвинения. Темные бездны отчаяния. Кажется, до стадии принятия и теперь еще далеко…
— Я хочу обратно. Пожалуйста.
— Каждые полгода ты просишь об одном и том же.
— И каждый раз получаю отказ.
Вздох доктора Замира лег облаком на микрофон мобильника, Дэвис ощутил его улыбчивую теплоту.
— Потому что ты хорошо справляешься, Джерри. Тебе не нужны стены. Жизнь прекрасна, не спорь. Вспомни, что ты любишь…
Джереми невольно бросил взгляд на маленький телескоп у окна. Подарок доктора Замира на прошлый день рождения.
— …звезды, твои буквы, — продолжал Эйтан. — Что ты чувствуешь, когда проводишь кистью по бумаге?
— Я мог бы заниматься этим и в клинике.
Фраза прозвучала почти по-детски обиженно, но Замир не стал смеяться. Помолчав, он добавил:
— Ты когда-то хотел пройти по тропе Аппалачей[3], помнишь?
— Нет!
А вот это уже точно по-детски.
— Джерри. Хочешь, я приеду, и мы поговорим?
Через два штата, и он будет ехать ночью, глотая кофе, одной рукой строча сообщения, потому что полностью отключиться от работы не имеет права.
— Нет.
Глубокий вдох и дрожащий, жалкий выдох. Есть вещи гораздо страшнее, чем показаться жалким. К тому же Замир видал его и не в таких видах.
— Я справлюсь. Спасибо, Эйтан.
Джереми отложил телефон и, выйдя из дома, сел на крыльцо.
Дом сереньким кубиком притулился в углу липовой аллеи, в пригороде Ричмонда. Две с половиной комнаты и пустой гараж. В скромном районе, где по вытоптанным тропкам между домами допоздна бегают дети, заборы расписаны граффити, а в углах тротуаров вечно трепещет на ветру бумажный мусор. Очень, очень далеко от холодного дыхания гор. Лишь звезды те же.
Рассвет уже скрыл их за розовой мукой, усыпавшей все вокруг. Снежная пыль от проехавшей машины поднялась теплым языком солнечного пламени.
Обычно в это время Джереми уже возвращался с пробежки. Работа над телом не менее важна, чем работа над разумом, одно тесно связано с другим.
Снова чужие слова…
Но Джерри просто нравилось бегать. Нравилось ощущать напряжение мышц, ветер, усталость и тот момент под струями горячего душа, когда запах пота сменяется запахом чистоты.
Было уже поздно выходить из дому — улицы наполнились спешащими школьниками, веселым гомоном нового зимнего дня. Вчера Джереми засиделся за работой до трех часов ночи, утром проснулся совершенно разбитым, и вот результат. Те же темные мысли, те же опостылевшие выводы.
«Нужно наконец взять себя в руки и перестать сваливать ответственность на кого-то другого».
Пальцы онемели от холода, но и это ощущение Джерри любил. Бесчувствие. Когда можно даже случайно порезаться, и будет не больно. Он хотел уже вернуться в дом, но тут из-за угла вышел кот и направился прямо к Джереми. Белый, как сама зима, он оставлял за собой темные точки следов на снегу и брезгливо отряхивал лапки. Дойдя до крыльца, кот поднял голову и выжидательно уставился на Джерри. Тот вопросительно выгнул бровь.
Белый кот ошивался вокруг дома уже неделю. Дэвис пытался прогнать наглое животное, бросая снежки, но кот лишь презрительно щурился и, выждав несколько гордых секунд, удалялся, недовольно помахивая хвостом.
— Чего ты хочешь, тварь? — устало спросил Джереми.
Услышав голос, кот вспрыгнул на ступеньку и потерся о бедро Дэвиса. От неожиданности тот подскочил, кот обиженно мявкнул и, взъерошив шерсть, отступил к перилам.
— Я просто не люблю, когда меня трогают, — пояснил Джереми. — Во всяком случае, надо предупреждать.
Кот прищурился и сделал шаг к двери.
— Ну, нет… Кыш!
Не добившись желаемой реакции, Джереми встал и гулко затопал по доскам крыльца. Кот запрыгнул на перила и, стряхнув снег, устроился, поджав под себя ноги и явно не собираясь трогаться с места.
— Наглая белая морда! — в сердцах воскликнул Джереми и, неожиданно для себя, рассмеялся.
— Господи, я говорю с котом… Все же лучше, чем сам с собой.
Незваный гость внимательно смотрел на Джереми. Один глаз у кота был голубым, другой — желтым.
— Ищи себе хозяина в другом месте.
Джереми взял лопату для снега, черенком осторожно столкнул кота с перил, повернулся и закрыл за собой дверь.
В тот день, когда Джереми окончательно сняли с тяжелых нейролептиков и перевели в общее отделение, он на коленях умолял врача не совершать этой ошибки. В отсеке для особо опасных он точно не смог бы никого убить. Джерри рыдал и хватался руками за гладкие плиты, не обращая внимания на то, как смотрят на него остальные пациенты. А доктор Замир сел на пол рядом с ним и утешал, уговаривал, что все будет хорошо, это пойдет на пользу, он справится. Обязательно справится.
Джереми шарахался от всех и каждого, приходил в столовую последним и ночью тихонько вынимал из штанов пояс и привязывал себя за руку к металлической раме кровати в страхе навредить кому-то снова. Джереми не разделял доверия доктора Замира к самому себе. Казалось, стоит забыться и расслабиться, как некая темная сторона вновь оскалит зубы и ринется наружу… Черные волосы, черные глаза. Дара не было больше, но и эта гложущая пустота заполнилась страхом. Что, если он вернется? Тогда ничто не сможет удержать ЭТО внутри.
Однажды Джереми сидел, задумавшись, на скамейке в углу больничного сада. Внезапно он ощутил, как на плечо ему легло нечто теплое.
Дженнифер ходила так тихо, что пугала даже санитаров. Обнаружив молчаливую тень за своей спиной, многие подскакивали от неожиданности, а она смотрела широко распахнутыми глазами, не понимая причины переполоха. Дженнифер всегда молчала, носила розовую пижаму с единорогами, руки прятались в карманах, темные волосы спускались до колен.
Тогда эти волосы залили плечо Джереми. Он отпрянул, но девушка внезапно взяла его за запястье и вновь притянула к себе, усадив на скамейку. Доверчиво устроив голову у парня на плече, она тихо сказала:
— Ангел. Ты. Такой светлый.
Он не ответил — и от неожиданности, что Дженнифер, которую многие считали немой, заговорила, оттого, что отвык разговаривать сам, и от чудовищной наивности сказанных слов.
Дженнифер каким-то непостижимым чутьем находила Джерри повсюду. Садилась рядом, иногда молча брала за руку, и сердце начинало биться где-то в горле, а рубашка липла к спине, и вовсе не от близости девушки, которую в прошлой жизни он, наверное, мог бы назвать красивой.
От страха.
Мутного, глубинного ужаса моргнуть и, открыв глаза, увидеть на руках чужую кровь. Джереми часами прятался в туалете, сидя на холодном мраморе раковины у зарешеченного узкого окна, зная, что Дженнифер терпеливо ждет у двери.
Промокший насквозь сад был пуст, после недель дождей из деревянных скамеек при нажатии пальцем сочилась вода. Грохот и зарницы небывало сильной грозы загнали половину пациентов в кровати, с головой под спасительное одеяло. Медики суетились больше обычного, перепуганные громом больные нуждались в помощи, а рук не хватало…