Время Смилодона
![Время Смилодона](/uploads/covers/2024-05-01/vremya-smilodona-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Феликс Разумовский
- Жанр: Альтернативная история
- Дата выхода: 2005
Читать книгу "Время Смилодона" полностью
ЭПИЛОГ
Прикомандированных было двое — чинный, с величественной осанкой самурай и юркий, двигающийся, словно ласка, ниндзя. Доктор Мбвенга расстарался, приволок с собой, видимо, для лучшего психологического климата.[389] Еще доктор взял с собой дюжину племянников — мускулистых, зверообразных и свирепых, вооруженных щитами, бангванами и толлами.[390] Выглядели людоеды совершенно по Хаггарду:[391] черные плюмажи, леопардовые плащи, пояса, браслеты и поножи из хвоста белого буйвола. У самого доктора, видимо, в знак старшинства была еще наброшена на плечи шкура пантеры. К слову сказать, весьма предусмотрительно — вечер, даром что безветренный, был изрядно свеж, небо прояснело, заиграло звездами, полная луна формой напоминала блин. В мутном свете ее и поляна, и кусты, и махина Гром-камня казались нереальными, призрачными, донельзя обманными. Словно в каком-то тягостном, страшном похмельном сне после пары дюжин просроченного «Жигулевского».
— Да, не май месяц, — шевельнулся Буров, глянул на командирские — смотри-ка, идут! — передернул плечами. — Двадцать три сорок восемь. Уж Герман близится, а полночи все нет. Ну что, Донатас, дадим драконам просраться?
— Костями будут срать, — свирепо кивнул тот и неожиданно придвинулся к Бурову вплотную: — Знаешь, у меня земляк там был один, в Афгане. Старлей. Так вот, духи взяли его раненым, вырезали кишку, привязали к ней леску и вывернули земляка моего со всеми внутренностями наизнанку… Я сразу и не понял ничего — сплошной живой шевелящийся ковер. Зеленый, как изумруд, омерзительно жужжащий. Мухи, мухи, мириады мух… А потом, где-то через месяц, всплыло, что наши наверху снабжают духов стволами и патронами… Нет, мне такой блядский мир не нужен… А мух я с тех пор не переношу. Зеленых мух и красную сволочь. Ладно, пойду я, пожалуй, к агрегату. На моих уже двадцать три пятьдесят пять.
И, пригибаясь, стараясь не шуметь, он пошел к замаскированной под куст гордости советского тяжмаша — бульдозеру Т130. Доблестно упертому не далее как сегодня.
— Двадцать три пятьдесят восемь, — посетовал Анджей, горестно вздохнул и скорбно, но с надеждой посмотрел на небо. — Ну где же вы, гады? Почему не летите!
Ему жутко хотелось подвигаться, показать себя, помахать своими заточенными рессорами. А всё гниды свалочники виноваты, зажались сволочи, послали его к едрене фене с самострелами. Какие битвы, вот добывание ворон и чаек — это да. Свалочники, как есть свалочники. Живущие даже не на помойке — с помойкой в душе…
— Прилетят, мои шер, прилетят. Куда они, на хрен, денутся, — успокоил его Буров, и в это время, как бы в подтверждение его слов, махина Гром-камня ожила, налилась светом, и в ее боку обозначилось движение — будто там открылась дверца в тесное, донельзя прокуренное помещение. Мгновение — и из дымной этой дверцы начали показываться фигуры, разногабаритные, всяческих калибров, но, хвала аллаху, все прямостоящие, на двух конечностях, в одинаковых черных балахонах с капюшонами, скрадывающих обличье. Причем на поясе у каждого, видимо согласно униформе, покоилось в широких ножнах что-то колюще-режущее. И пяти минут не прошло, как пришельцы сориентировались, разобрались по ранжиру и образовали на поляне этакий застывший хоровод. Было их числом не менее сотни.
«Встаньте, дети, встаньте в круг, встаньте в круг, встаньте в круг, — почему-то вдруг вспомнилось Бурову древнее, черно-белое кино, веселый голос, задорный и певучий, женский, донельзя земной. — Ты мой друг, и я твой друг, тра-та-та-та-та… Ладно, суки, — улыбнулся он, с хрустом разминая пальцы, и ощутил себя красным смилодоном. — Будет вам хоровод у елочки-палочки».
Впрочем, какая там елочка-палочка — откуда-то из-под небес ударил гейзер света, мигом превратился в вулкан, и на полянку, в самый центр круга, спикировала летающая тарелка. Вернее, по космическим масштабам, блюдце — трехногий, переливающийся всеми цветами радуги диск размером с КамАЗ. Что-то зашипело, утробно лязгнуло, ударило, словно в сковороду, и на горбе летательного аппарата открылся люк — из него, словно тесто из квашни, стала подыматься фигура, внушительная, мощная, раздавшаяся вширь, в такой же, чтобы, видимо, не выделяться из коллектива, хламиде с капюшоном. Фигура эта отбрасывала длинную, похожую на вытянутую кляксу тень. Она все росла, росла и росла — подъем осуществлялся медленно и печально…
— Миямото-сан, пора, — шепотом потревожил Мбвенга медитирующего самурая, а тот, хоть и сидел спиной к поляне, да еще с закрытыми глазами, ответил сразу, невозмутимым голосом:
— Я готов, уважаемый. — Резко развернулся, сбросил с плеч накидку, тронул рукоять великолепного, украшенного драгоценностями одати.[392] — так, девяносто восемь голов, легко вооруженных, стоят произвольно.
Верно говорят, что развившему гоку[393] и глаза не нужны.
«Миямото-сан? Да неужели?» — изумился Буров, сопоставил детали и понял, что действительно лицезреет Мусаси. Легендарного манке,[394] патриарха меча, невозмутимого философа и талантливого писателя. Не на этих ли дзори[395] пыль дорог средневековой Японии, не ради этого ли одати пришлось однажды смешивать мух и котлеты?[396] Ай да доктор Мбвенга, ай да сукий сын! Ну теперь дело будет!
А на поляне тем временем дело тоже шло, по нарастающей. Вернее, по выпирающей. Черную фигуру наконец выперло из чрева блюдца, и, вытянувшись во весь рост, она решительно рассталась с капюшоном. О, мама мия! О, боже мой! И почему это сразу Бурову снова вспомнилось кино? Правда, мультипликационное, и задушевный голос, на этот раз мужской, запел: «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино…»
Да, кино было еще то — амбалистое существо на блюдце было рожей один в один как крокодил Гена. Только это был не добрый весельчак, знаток гармошки и знатный альтруист — нет, злобное, свирепое, кошмарно скалящееся, аки тиранозаурус-рекс, создание.[397] Одно слово — Великий Змей. Истинно великий — окапюшоненные на поляне воздели руки кверху, упали на колени и в наилучших традициях опиума для народа уткнулись лицами в подзолистые почвы. А Великий Змей тоже на месте не стоял, бодро так шаркнул ножкой, с экспрессией поводил башкой и до боли знакомым жестом простер в далеко перепончатую лапу — мол, тики-так, все путем, верной дорогой идете, товарищи.
«Ну, блин, Ленин с броневика выступает перед рабочими», — усмехнулся Буров, сделался свиреп и велел передать Донатасу по цепочке, чтобы начинал — что-то этот фарс инопланетного актера слишком затянулся.
И вот взревел пускач, оживляя дизель, пришли в движение поршни и коленвал, бульдозер вздрогнул, изрыгнул завесу дыма и, загребая траками, рванулся на поляну. Внешне он был очень неказист — весь в пятнах гуанако, то бишь в птичьем дерьме, с отметинами помойки на выщербленном отвале, а из кабины ну уж очень символично выглядывала исполинская наточенная литовка.[398] Однако же, слава труду, не подвел — выехал на поляну, угробил четверых и, хотя задору в его рыке поубавилось, докатился-таки до тарелки, взял ее на таран. Из последних сил взял, на последнем дыхании, на последнем судорожном качке плунжеров. Впрочем, хватило и этого — Великий Змей, оказывается, наши бульдозеры не жаловал. Живо он прекратил пантомиму, с лихостью убрался внутрь, а спустя мгновение вообще из виду, не зажигая бортовых огней, по эллиптической кривой. Впрочем, дела до него уже никому не было — дело разворачивалось на поляне. Мокрое, жестокое, бескомпромиссное. Не оставляющее пришельцам ни шанса. Они, правда, схватились за клинки, массивные, похожие на гладиусы,[399] да только куда им до Анджея, Мусаси, докторовой родни или стремительного ниндзя, орудующего парными кусиригамами.[400] Чмокала насилуемая плоть, с хрустом ломались кости, хлюпала под ногами кровь — красная, синяя, зеленая. Предатель ли, захватчик ли, ренегат — все одно, смерть. От самурайского ли меча, от людоедского ли бангвана, от прибалтийской ли литовки — ею Донатоса рассекал пришельцев не хуже Мусаси, от плеча до бедра. Буров тоже на месте не стоял, знай себе орудовал лопатой. Причем лопатой не простой, а вдумчиво модернизированной — на длинную ошкуренную рукоять был насажен с любовью второй штык. Получилось вроде байдарочного весла, с легкостью вскрывающего животы, располовинивающего головы, прокалывающего ноги. Ох, и наплавался же Буров, наразводил волну, а уж брызг-то напустил, брызг! А сам все смотрел, прикидывал, оценивал биомеханику — ну где же, где же, где же этот чертов де Гард, неужели экстрасенс соврал?
Побоище тем временем приближалось к своему логическому концу: пришельцы постыдно отступали, их гнали на восток, к ручью — он хоть и неглубокий, а илистый, на берегах его особо не попятишься.
— Опа-на! — Буров с легкостью отбил клинок, в темпе перевернул лопату и проткнул штыком сунувшегося было супостата. — Отдыхай! — Сплюнул, вытер с рукояти кровь, хотел было идти крушить дальше, но вдруг остановился, витиевато выругался — заметил на опушке тень. И как же это он, блин, раньше не допер, ведь не высшая же математика, просто, как дважды два: слинять, залечь в кустах, а потом, когда побоище откатится…
— Стой, сволочь, стой! — заорал Буров и рванул наперерез, а тень вначале вильнула в сторону, но потом снова встала на курс — к призрачной, курящейся обманным дымом двери в громадине Гром-камня. Причем бежала совершенно так же, как тогда, после крайне неудачной партии в бильярд…[401]
— У, сука! — Буров отшвырнул лопату, наддал что было мочи, сократив отрыв. — Убью!
И действительно бы убил, на ноль помножил, разорвал на части, да только в это время де Гард нырнул в клубящуюся дымом дверь. Миг — и силуэт его растаял, как в тумане. По идее, конечно, нужно было остановиться, плюнуть и ногой растереть. Ну, бывает, блин, ну, оплошал. Но только не Бурову. Чтобы спецназу с пятью железками зассать перед каким-то там порталом? Да ни в жисть! «Херня, прорвемся». Ни на мгновение не колеблясь, Буров бросился следом за де Гардом. Дымное облако приняло его, лишило опоры, куда-то понесло. Потом перед глазами его словно вспыхнула молния, на миг он ощутил себя парящим в небесах, и тут же радужная круговерть в его сознании остановилась. Как будто разом вдруг поблекли, выцвели все краски мира. Стремительно он провалился в темноту.
Однако ненадолго…