Воздушные рабочие войны. Часть 2
![Воздушные рабочие войны. Часть 2](/uploads/covers/2023-01-09/vozdushnye-rabochie-vojny-chast-2-0.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Воздушные рабочие войны. Часть 2" полностью
I
Теплый ветерок несет с собой запах моря и степных трав. На изумрудном травяном ковре, словно пятна крови ярко алеют маковые полянки. Вот ветерок подул сильнее, и степь заколыхалась, будто волнующееся море, зашумела, задышала, покатились зеленые волны, переваливаясь через холмы и скрываясь за далеким горизонтом. И над всем, над этим пронзительно голубое, глубокое небо без единого облачка. И там в этой лазурной вышине вальяжно кружат беркуты, хозяева здешнего неба. Но вот холмы стали выше, и степные просторы Тамани сменяются лесистыми предгорьями Кавказа. Именно здесь в двадцати километрах от курортной Анапы, окруженная с одной стороны ровными рядами виноградников, а с другой лесами, богатыми грибами и ягодами, раскинулась в тени садов станица Гостагаевская. Здесь базировался Первый ночной легкобомбардировочный полк особого назначения НКВД СССР и отдельная вертолетная эскадрилья. Второй бомбардировочный и два истребительных полка расположились чуть восточней в станицах Славянской и Ахтырской, а дальники с разведчиками в Краснодаре.
Лучи утреннего солнца веселыми искорками играли на паутинках, свисающих с ветвей яблонь, вишен и слив. От дворов пахло дымком и чем-то съедобным. Из черной воронки громкоговорителя, установленного на подоконнике настежь распахнутого окна самой крайней хаты, слышался напряженный голос диктора, передающего вчерашнюю сводку. Станица жила своей жизнью. Война еще не докатилась до Кубани, но она была совсем рядом, в нескольких десятках километров и это чувствовалось. За околицей, там, где до войны зеленели богатые виноградники, сейчас был перепаханный, тщательно выровненный тракторами и покрытый редкой, жухлой травой пустырь, с еле заметными глазу холмиками маскировочных сетей, укрывающих капониры с самолетами и вертолетами и зенитные орудия. Маскировке в корпусе уделялось огромное внимание. Только эти сети, полосатый чулок ветроуказателя и еще караульные, размеренно шагающие туда-сюда, туда-сюда, выдавали, что здесь находится действующий аэродром. Но это только днем. А с наступлением сумерек здесь начиналась напряженная на износ работа. Бипланы вылетали один за другим. Первый, второй, третий, четвертый… Последний… Но уже возвращаются первые экипажи, чтобы дозаправится пополнить боекомплект и снова в ночное небо, работать по железнодорожным станциям и переездам, переправам, колоннам вражеской пехоты и техники, тянущимся и тянущимся к ожесточенно сопротивляющемуся Керченскому полуострову. И так от заката до рассвета, без перерыва, без отдыха, чтобы едва забрезжит рассвет, посадить свой усталый самолет, отогнать его к капониру и вывалиться из кабины. Еле-еле держась на ногах скинуть парашют, черт бы его побрал, все равно нельзя им пользоваться, лучше в землю, чем в плен, добрести до столовой, накидать в себя еды, не чувствуя голода и вкуса, и упасть на соломенный тюфяк в приютившей тебя хате, тут же забываясь тяжелым сном. А вечером подъем и новая воздушная работа на износ.
А c другой стороны Крыма героически сражался Севастополь. Но там работали второй дальнебомбардировочный полк Микрюкова и третий бомбардировочный Расковой под прикрытием истребителей Казариновой и Петрова. Дальники так, вообще, добирались до самой Румынии, но пока только на разведку, уж слишком хорошо немцы и их союзники защищали свои горюче-смазочные материалы[1]. Но бомбить румынские нефтепромыслы, практически полностью обеспечивающие Группу армий «Юг» ГСМ, придется, не считаясь с потерями. Поэтому и поднимались каждую ночь с Краснодарского аэродрома четвертые Илы с ковчеговским секретнейшим разведывательным оборудованием на борту.
Не сидели без дела и вертолетчики. Их работа тоже начиналась ночью. Доставка на передовую боеприпасов и медикаментов, свежих газет и писем, переброска личного состава и вооружения, а обратными рейсами шла эвакуация раненых, для чего к каждому экипажу были прикреплены фельдшеры. Все то же самое делали и моряки Азовской флотилии и Черноморского флота, но у вертолетчиков было преимущество, они летали непосредственно на передовую, за что, буквально в первую же неделю пребывания на Крымском фронте, стали пользоваться искренней любовью и уважением бойцов. Ведь это так важно получить из дома весточку, а если тебя ранят, знать, что этой же ночью за тобой прилетят и доставят в госпиталь. И не надо трястись, сцепив от боли зубы, на подводе или машине, напряженно вглядываясь в небо, чтобы не проморгать немецкие самолеты, с радостью расстреливающие транспорт помеченный красным крестом. А потом ждать на берегу катера, которые увезут тебя с сотнями таких же раненых на материк. «Наши сестрички», так стали звать на передовой девушек вертолетчиц, а их винтокрылые машины «милками» или «стрекозами». А ведь еще бывало, приходилось работать по вражеской передовой, выполняя роль штурмовиков. Причесывая «эрэсами» и крупняком немецко-румынские траншеи.
Пошла третья неделя, как они здесь. Вроде недавно, а уже обжились, обустроились, распределились по хатам, завели знакомства среди станичниц, мужчин-то почти не осталось, все ушли на фронт.
— Хорошо-то как, Любочка! — раскинувшись на мягкой траве и задрав на ствол яблони босые ноги, восторженно протянула ослепительно красивая блондинка, одетая в армейские бриджи защитного цвета со следами аккуратной штопки, задранные почти до самых коленок и белую нательную рубаху. Сапоги, ремень с кобурой, пилотка и гимнастерка со звездочками младшего лейтенанта на погонах госбезопасности, но с крылышками ВВС аккуратной кучкой лежали рядом, — как будто и нет войны. И морем пахнет, чувствуешь?
— Морем — не чувствую, — бросила на блондинку быстрый взгляд из-под длинных темных ресниц вторая девушка с такими же погонами только с двумя лейтенантскими звездами, с серьезным видом сидящая за сколоченным неподалеку от яблони столом, покрытым листами карт и делающая карандашом какие-то пометки в лежащем перед ней блокноте — а вот то, что кто-то получит от мамочки[2] по шее за грязное исподнее — чувствую. Наташка, вставай, зазеленишь же рубашку!
— Ай, — легкомысленно махнула рукой Наташа, — отстираю. На море хочу, — мечтательно протянула она, — на пляж!
— Вот отобьём Крым, будет тебе и море и пляж, — пробормотала Любочка, глядя на карту и задумчиво покусывая кончик карандаша. Наталья резко поднялась и уселась, сложив ноги по-турецки. Она тревожно и с надеждой во взгляде посмотрела на подругу:
— Думаешь, отобьем?
— Обязательно отобьем! — уверенно блеснула глазами Ольховская.
— Хорошо бы! Силища-то какая прет! Прошлой ночью на Ички летали. Там танков — ужас просто! И зенитки, — она зябко повела плечами.
— Ну, так отбомбились же, — улыбнулась Люба.
— Толку-то, от наших пятидесяток танкам, — прикусила губу Наталья.
— У каждого своя работа, — голос Любы стал жестким, — Вы эшелон с горючим подожгли. ПВО проредили. А танки Марины Михайловны забота.
— Так-то оно так, — покачала головой Наташа, — но… — что «но» Люба так и не услышала, из динамика радио раздался бодрый голос:
— А сейчас «Песни с фронта». Сегодня вы услышите в исполнении младшего сержанта Зинаиды Воскобойниковой так полюбившиеся нашим бойцам и командирам на фронте песни, написанные еще одним фронтовиком, командиром Первого отдельного смешанного авиакорпуса особого назначения НКВД СССР дважды Героем Советского Союза подполковником Стаиным, — Наташа подскочила и, бросившись к окну, сделала звук громче. А диктор продолжал: — Младший сержант Воскобойникова встретила войну в Ленинграде, потом была блокада, эвакуация и вертолетное училище. Так она оказалась в экипаже товарища Стаина. В декабре на Ленинградском фронте, при выполнении боевого задания в неравном бою с немецкими истребителями их вертолет был сбит над Ладожским озером. Раненый, тогда еще капитан, Стаин смог дотянуть до своего аэродрома и посадить подбитую машину. А младший сержант Воскобойникова получила тяжелые ранения. Долгое лечение и она возвращается в строй. Только летать ей запретили врачи. Но Зинаида не сдается и мечтает вернуться в небо, бить ненавистного врага! А пока она служит писарем при штабе корпуса, поет и, вы не поверите, товарищи, по приказу командования, снимается в кино про летчиков, где играет почти саму себя. Надеемся скоро увидеть Зинаиду в кинотеатрах, а пока послушаем песни в ее исполнении. Всем девушкам-фронтовикам, летчицам родного авиакорпуса и отдельно сержанту Волковой, проходящей лечение в госпитале, Зинаида поет эту песню.
Послышался шорох, тихая музыка и проникновенный, хорошо знакомый летчицам голос:
Щербатый месяц на воле за рекой, Запах из детства над скошенной травой, Мамины руки плетут мою косу, - Всё, что мне снится, всё, что люблю.
Мы вернемся назад. По-другому не может быть, слышишь, родная! Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать... Прорастает трава по весне и березы шумят, не смолкая. Мама, мама, прислушайся, — это мой голос, я дома опять!
— Эх, завидую я Зинке, — воскликнула Наташа, — талантливая, ужас просто! Да и командир тоже.
— Кто бы говорил, — усмехнулась Люба, — сама вон какие стихи пишешь!
— Нее, — махнула рукой блондинка, — это все не то. Не сравнить!
— А мне нравятся, — пожала плечами Люба, — да и кто тебе не давал, как Зинке в артистки пойти. Звали же.
Венгеров действительно звал Наташу в свою картину, но она отказалась. Владимир пытался даже забрать ее через ГлавПУР, но тут горой встали Бершанская, Рачкевич и сам Стаин, жестко поставив условие — корпус или воюет или снимается в кино и участвует в парадах. Пришлось киношникам отступить. Правда Венгеров еще долго дулся на Сашку, но Стаину было глубоко плевать на переживания режиссера, у него и своих забот хватало. Да и вообще, когда бригада артистов покинула расположение, весь личный состав вздохнули спокойно, уж больно много было с ними проблем. Да и держать творческую вольницу в узде становилось все сложней и сложней. Артисты и дисциплина оказались совершенно несовместимы. Даже серьезный на первый взгляд Крючков оказался еще той занозой, то пытаясь приставать к летчицам, то устроив пьянку в расположении. За что побывал на губе и получил предупреждение от Стаина, что еще одно замечание и Николая Афанасьевича, не смотря на все его творческие заслуги, выведут за КПП с приказом не подпускать его к части на пушечный выстрел.
— Какая из меня артистка, Люб? — улыбнулась Наташа, — Да и куда я от вас. Вон, даже Зинка вернуться хочет. И вернется. Зинка она такая — упрямая. Любую стену пробьет.
— Эта пробьет, — усмехнулась в ответ Ольховская, — и вдруг прищурившись, стала всматриваться в небо, забыв про музыку и беседу — а это еще кто?! — вторя ее вопросу, под масксеткой заворочались стволы зенитных орудий, а рядом вскинул к глазам бинокль лейтенант — командир батареи. Но судя по тому, как он был спокоен, приближающиеся самолеты были свои, но зенитки, тем не менее, поймав цель, продолжили ее сопровождать. Вот уже над аэродромом ясно послышался звук моторов и два звена «яков» на бреющем, покачав крыльями со звездами, пронеслись над полем, станицей, свечой взмыли вверх и, выполнив бочку и вираж пошли на посадку, — Пижоны! — зло прошипела Ольховская, — Наташка, бегом к Бершанской, доложи, что у нас гости, — а сама, не обращая внимания на суетливо наматыющую портянки Меклин, бросилась на поле, где первая пара истребителей уже коснулась шасси травы полосы и шустро побежала ей навстречу, в сторону околицы станицы. Следом уже садилась вторая пара.