Путешествие в Русскую Америку. Рассказы о судьбах эмиграции
![Путешествие в Русскую Америку. Рассказы о судьбах эмиграции](/uploads/covers/2022-12-27/puteshestvie-v-russkuyu-ameriku-rasskazy-o-sudbax-emigracii-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Геннадий Васильев
- Жанр: Современная проза / Биографии и Мемуары / Советские издания / Советская проза
- Дата выхода: 1990
Читать книгу "Путешествие в Русскую Америку. Рассказы о судьбах эмиграции" полностью
От авторов
Однажды в неурочный час мы зашли в советское консульство в Вашингтоне. Раннее утро, тихо, пустынно. Навстречу шел знакомый вице-консул, молодой, высокий, крупный человек. Личность популярная в советской колонии. Остряк, исполнитель цыганских романсов, знаменитый лебедь-балерун из «танца маленьких лебедей». Из года в год у нас на капустниках повторялся один и тот же номер: Чайковский под рояль, верзилы в белых пачках, их сизые, огромные ноги в кедах в свете прожекторов, неизменный восторг зрителей.
Весельчак двигался нам навстречу не то с большой вазой, не то с коробкой сладостей в праздничной упаковке. Ни бодрых приветствий, ни свежего анекдота, ни обычных присказок — ничего. Странно…
— Кому подарок несете? — спросили мы.
— Какой подарок? — хмуро ответил он. — Урна это!
— Какая урна? Чья?
— Чья, чья… Соотечественника.
— Какого… соотечественника?
— Нашего с вами! — Тут он наконец притормозил и остановился. — Шлют и шлют со всей Америки. Вот никак не пойму, — сказал он, и никакого бодро иронического приятия жизни во всех ее причудливых проявлениях не было ни в его голосе, ни в могучей спортивной фигуре. — Ведь живут же себе здесь преспокойно, правда? Родились даже некоторые в Америке. А умирают — и что? Просят по завещанию похоронить в родной земле, причем часто — в конкретном месте. И все заранее оформлено по закону, и деньги приличные заплачены — за перевоз, захоронение, за все. Мы привыкли — рутинная работа. А все равно каждый раз — загадка.
— Какая загадка — Родина, — сказали мы.
— Вот именно, — вздохнул наш собеседник, — ну, понятно, тянет человека домой, это при жизни. А после смерти? Не все ли равно, где лежать после смерти? Некоторые в России-то только родились, а открывают родственники завещание, и вот вам, сюрприз: после смерти хочу домой. Вот и носим, и носим. Сам бы не поверил, если б рассказали…
И он двинулся со своей ношей дальше.
А мы вышли из консульства. Южная улица горбатилась белыми дорогими особняками. Была весна, все цвело, отцветали розовые японские вишни, зацветали магнолии и розы. Голубело, как всегда, ослепительное небо. По идеально подстриженным газонам скакали белки. Вашингтон — город-сад, витрина страны.
Мы остановились и поглядели друг на друга. Родина…
Как объяснить словами, какой силы чувства к ней привязывают? А что такое Родина, если человек живет вдали от нее?
Наши соотечественники за рубежом… Тема, в течение десятилетий практически «непроходимая». Если и появлялось в печати что-то об этом, то всегда враждебное.
Русский, украинец, латыш, литовец, армянин, еврей — человек родом из нашей страны, живущий за рубежом, достоин был презрения, осуждения, в крайнем случае — снисходительной жалости. До самого недавнего времени встреченный за границей соотечественник описывался даже, казалось бы, наиболее разумными публицистами в тонах крайне пренебрежительных. В каждом жесте, фразе, поступке проступало в этих дорожных зарисовках прежде всего одно — чувство неизбывной вины оказавшегося за границей человека за утрату Родины. Каждый эмигрант обязан был каяться. И советский человек в лучшем случае снисходительно принимал это покаяние. От всех подряд — даже от тех, кого увезли детьми, даже от их детей. И все недавно публиковалось, буквально срываясь с пера, «раскрывая» почтенного автора, — воспитанное всем предшествующим историческим опытом, неизжитое, прямо-таки государственное высокомерие советского человека перед человеком, часто занесенным не по своей воле невесть куда и радующимся встрече с соотечественником. Откуда эта спесь, этот гонор, полная глухота к чужой судьбе, эта безжалостность оценок?
В число людей, не заслуживающих доброжелательного или хотя бы вдумчивого разговора, попадали почти все без разбора: и те, чьи отцы и дети отправились на чужбину, гонимые безземельем, религиозными преследованиями; и послереволюционные эмигранты, оказавшиеся «по ту сторону баррикад» нередко просто в силу своего социального происхождения; и тысячи «перемещенных лиц», советских граждан, попавших в плен или угнанных на Запад в годы Великой Отечественной войны.
Уже сам факт жизни за пределами Родины делал их по меньшей мере подозрительными людьми. Неписаные правила предполагали, что советским работникам за рубежом следует держаться от них подальше. На приемах мы встречались с разными иностранцами, в том числе с заведомыми врагами. Было хорошо известно, кто они, где работают. Соотечественники? Нет, их следовало обходить стороной. Если кто из нас и поддерживал с ними знакомство, то, как говорится, на свой страх и риск. Исключение составляли только прогрессивные эмигранты, чаще всего небольшие старые общества — русские, украинские, литовские. С ними посольства и консульства поддерживали контакты: присылали докладчиков на праздничные вечера, снабжали советскими кинофильмами. Связи эти были не слишком тесными, а круг таких эмигрантов неуклонно сужался — старели и умирали эти люди, в основном представители дореволюционной эмиграции. И их дети, и дети их детей чувствовали себя больше американцами или канадцами, чем русскими или украинцами.
И уж совсем стало трудно, когда сравнительно недавно, в 60—70-е годы, зарубежная эмиграция стала получать свежее пополнение, когда начался приток советских граждан: евреев, армян, немцев, решивших уехать за границу. Хотя это явление приобрело довольно широкие масштабы, по всем идеологическим канонам того времени оно было необъяснимо, а следовательно, нереально.
После доклада Н. С. Хрущева на XX съезде, после возвращения из лагерей десятков тысяч людей и их реабилитации страна только-только начала приходить в себя, начали расшатываться привычные представления о внешнем враждебном мире… И снова медленный откат на целых двадцать — то, что называется теперь периодом застоя. Снова обвиняюще-прокурорский взгляд. Он мешал увидеть реальную жизнь и у себя дома и за границей, лишал возможности налаживать диалог с людьми, многие из которых тянулись к своей Родине. Родина отталкивала этих людей от себя. Сколько недоброжелателей мы приобрели! Скольких друзей потеряли!
Так было совсем недавно. Зачем долго объясняться. Вспомним вопрос анкеты: «Имеете ли родственников за границей?» Вопрос, стоявший где-то рядом с другими: «Состояли ли в других партиях?» и «Находились ли в плену или на оккупированной территории?» Естественно, родственников за границей ни у кого «не имелось». Они стали появляться только после 1956 года, у кого дядя, тетя, братья и сестры, даже дети. Сталинский взгляд на жизнь, согласно которому по мере развития социализма классовая борьба обострялась и по всей стране раскрывались «контрреволюционные заговоры», связанные со «щупальцами из-за рубежа», продолжал действовать после его смерти. Взгляд этот, его «теоретическая ценность» со временем стали оспариваться. Отношение по инерции оставалось.
И вот перестройка, гласность. Мы заново открываем собственную историю, заполняем белые пятна мира, в котором живем. Одно из них — судьбы соотечественников за рубежом. Это даже не пятно, а рана, кровоточащая рана сердца. Странно подумать, но до самого недавнего времени мы жили в неведении о судьбах даже самых великих своих ученых, писателей, художников, о тех семейных трагедиях, которые им пришлось пережить. Кому, кроме узкого академического круга, было известно, что дети Вернадского, сын и дочь, в 20-е годы жили в Европе, в годы войны оказались в Америке, что в глубокой старости, совершенно одинокий после смерти жены, Вернадский мечтал о встрече с ними, готов был ехать в Америку, но шла война, но дети — эмигранты… Основатель учения о ноосфере так и умер, не повидав тех, кого любил. А дочь его до самого недавнего времени жила в Америке, неподалеку от нас, четыре часа езды, но кто же знал?.. Мы, к сожалению, не знали.
Кто, кроме булгаковедов-архивистов и тех, кому была доступна зарубежная русскоязычная литература, знал, что революция расколола семью М. А. Булгакова, что двое его младших братьев оказались за рубежом, в Париже, что в первые годы, когда братья еще не стали на ноги, он пытался им помогать из Москвы, передавая часть гонорара от пьес, шедших во Франции. Лишь недавно опубликована переписка М. А. Булгакова с братом Николаем, прототипом Николки из «Дней Турбиных». И яснее становится смысл письма Булгакова к Сталину, в котором он просит о двухмесячном отпуске за границу: не только о поправке здоровья мечтал издерганный, затравленный писатель, он мечтал о встрече с братьями. И в этом ему было отказано. А история старшего брата Ивана Бунина, оставшегося в Советской России? Младший брат писал ему из Парижа, разыскивал через племянников и племянниц, старший бедствовал и писал за гроши портреты. Умер в нищете. Бунин все это знал…
Примеры можно множить и множить. Знаменитые, безвестные наши соотечественники тысячами нитей связаны с родной землей.
Всего одна цифра. За рубежами страны проживает около двадцати миллионов наших соотечественников, то есть каждый четырнадцатый по тем или иным обстоятельствам оказался в течение последнего века за границей.
Как? Почему так много? Кто они?
Тут нам, авторам, пожалуй, следует сделать оговорку. Обычно мы путешествовали по Америке вместе, но часто встречались с людьми, о которых рассказываем в этой книге, и порознь — в разные годы, в разных городах. Поэтому пусть не удивляют читателей перемежающиеся авторские «я» и «мы». Нас — двое. И у каждого из нас свои встречи, свое видение и свои воспоминания.
Вот встреча былых лет. Старушка молоканка в Сан-Франциско пригласила нас в гости. Домик маленький. Такой же ветхий, как сама хозяйка, он еле цеплялся за край холма. На стене старинные ходики. Старушка всю жизнь прожила на этих зеленых холмах, на берегу голубого океана, английского языка так и не выучила, не в состоянии заполнить анкету для получения пособия. «Даже русские испортились. Прошу перевести, а бесплатно здесь никто ничего не делает», — жалуется она. Прощаясь с нами, стоя на верху крутой лестницы, она машет иссохшей ручкой и бормочет: «О’кей, о'кей, благослови вас господь». И как всегда при таких мимолетных встречах, особенно со старыми людьми, — щемящее чувство, что больше не увидимся никогда.
А в Лондоне знакомство с легендарной Софкой, по рождению княжной Долгорукой. Она сидит в кресле, дородная, необычайно красивая и в старости, и каждый жест ее, человека очень живого, полон врожденного достоинства. Софка показывает выцветшие дагерротипы. Она с родителями, она на руках у царя, милое дитя в кружевах. Потом революция, милое дитя подросло, и вот уже Париж, бывшая княжна становится антрепренером ансамбля «Донские казаки». Война застает ее во Франции. Нацистский концлагерь. Снова Лондон, Софка Долгорукая — активный работник лондонской организации Компартии Великобритании. На склоне лет Софка выходит замуж за английского рабочего, они уезжают в отдаленную провинцию Корнуэлл, решив заняться сельским хозяйством. Недавно по английскому телевидению была о ней передача — о лихой наезднице Софке, старой английской коммунистке.