Безмолвный свидетель
![Безмолвный свидетель](/uploads/covers/2023-03-15/bezmolvnyj-svidetel-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Владимир Флоренцев
- Жанр: Полицейский детектив / Советская проза
- Дата выхода: 1973
Читать книгу "Безмолвный свидетель" полностью
Е-2, Е-4
И зачем рассказывают детям сказки про добрых волшебников?! Как пусто бывает у них на душе потом, когда они узнают, что не было ни Алладина, ни его волшебной лампы...
Щеголев ощутил эту пустоту сейчас — он стоял и смотрел, как падали с дубов бордовые, будто обгоревшие листья, и думал о том, как недоступно далека эта девушка с родниковыми глазами... А ведь, казалось, все было так близко...
Он вдруг стал вспоминать, когда и сколько было у него в прошлом встреч, прощаний, забот, недолгих радостей, отъездов и подлинного счастья, до краев... Выходило — совсем немного. Он с грустью подумал, какое у него, наверное, непривлекательное лицо — волосы, поредевшие и уже седоватые у висков, преждевременно глубокие морщины на лбу и на щеках, и большой шрам под правым глазом... Седые волосы — это когда жена погибла в авиакатастрофе, и Щеголев даже не мог похоронить жену; морщины — это когда умерла мать, и они остались с отцом одни, и отец вдруг начал пить потихоньку от него; а шрам — это было совсем недавно, когда Щеголев работал не в ОБХСС, а в уголовном розыске, выследил опасного бандита в лесной сторожке, и тот выстрелил в него из охотничьего ружья.
Но, вообще-то, седина и морщины — это возраст, конечно. Морщины же никогда его не смущали, и он их не стыдился... Как это сказала Маньяни, когда художники пытались ретушировать ее портреты — «Не трогайте морщины! Мне потребовалось столько лет, чтобы их нажить». Однако между ним и Верой лежало нечто большее, чем возраст — дорога. И чтобы прийти к нему и понять его, она должна была пройти эту дорогу, но не поперек, а вдоль, а это долгий путь. И только так можно самому увидеть, как дорога выглядит в яркий солнечный день, и как — в слякоть, когда с трудом волочишь ноги. И все же, зачем он уже в третий раз назначает ей свидание, хотя все было ясно с самого начала, и дело это не стоит выеденного яйца, -е2, -е4, с точки зрения шахматиста, но опять встретившись с Верой, он заколебался в своем первоначальном мнении.
Ей, конечно, не надо было идти в торговлю, рано или поздно она поймет, что здесь она лишняя, но Вера пошла, ей посоветовала мама, работавшая в этом магазине уборщицей. Вера только окончила десятый класс, в институт не прошла по конкурсу, а на завод из-за слабого зрения нельзя, — ее и в школе освобождали от физкультуры. Магазин же был рядом с их домом, большой хороший магазин. Год решила поработать, а потом подготовиться как следует — и опять в институт.
«Только бы не делала она поспешных выводов, — думал Щеголев. — Только бы не прислушивалась к нашептываниям старших подруг — «Ты же в торговле работаешь — все они такие». Как ей объяснить, что не все!» И он вспомнил, с чего это началось.
Он сидел у себя в кабинете и устало глядел в угол, где лежали две гантели по пять килограммов и гиря-пудовик. Чувствовал он себя плохо, голова болела после вчерашней свадьбы — майор Хобенко, начальник уголовного розыска, сына женил. Сейчас Щеголев с тоской оглядывал гири, видя в них спасение, — только зарядка может скинуть усталость.
Он поднялся со стула, снял с себя серый лавсановый пиджак, повесил его на спинку, решительно направился к гирям, лежавшим в углу. Поразмялся с гантелями, потом вскинул на плечо пудовик, выжал гирю пять раз правой рукой и три раза левой, уже шел на четвертую попытку, как в дверь постучали. Щеголев со всего размаху опустил гирю и сказал: «Да-да, войдите...».
Дверь открылась, и на пороге появилась Зина, пышная дама, секретарша начальника ОБХСС Виктора Викентьевича Селищева. Она подошла к столу и высыпала на него из папки несколько писем с приколотыми к ним конвертами.
— Тебе почта, Леня, распишись!
Щеголев взял четыре письма, присовокупил их еще к двум, лежавшим распечатанными на столе, расписался в книге и сказал зачем-то: «Ну, вот!». Он взглянул на Зину и почувствовал, что краснеет. Ему стало не по себе. Зина два года как разошлась с мужем и с тех пор усиленно ищет внимания. Щеголев подумал, хорошо было бы, если б она поторопилась уйти. Но она не уходила, еще посплетничала о том, о сем, и Щеголев вынужден был проявлять интерес, потом она спросила, придет ли он на тренировку в группу «Здоровье» и на стрельбу. Он буркнул нечто неопределенное, Зина постояла еще немного и ушла.
Щеголев с облегчением вздохнул, пододвинул к себе письма, взял лежащее сверху и начал читать.
Письмо было короткое, в полстранички. В левом углу красовалась резолюция, выведенная красными чернилами: «Тов. Щеголеву. Ваши соображения».
«Гм... Мои соображения, — подумал Щеголев. — Какие могут быть еще соображения?» Он снова перечитал написанное:
«Нельзя ли встретиться с кем-либо из сотрудников ОБХСС. Происходят странные вещи — воровство или мошенничество, сама не пойму. Но я все объясню при встрече. Пожалуйста, пусть кто-нибудь подойдет в субботу, в 8 часов вечера, к центральному парку. Я буду ждать с 8 часов до половины 9-го. Я буду сидеть на первой скамейке у входа, на голове у меня будет красная косынка».
Подписи не было. Гм... Анонимка? «Ну и конспирация! — поморщился Щеголев. — Неужто нельзя прямо написать, что происходит и где». Он еще раз глянул на витиеватую резолюцию красными чернилами — «Тов. Щеголеву. Ваши соображения». Что это с Виктором Викентьевичем? Не прочитал, наверное, письмо, спешил куда-то и расставил резолюции на всех бумагах сразу. Какие тут, однако, могут быть соображения? Придется топать... Он вздохнул. Кстати, письмо едва не опоздало, сегодня пятница, если бы секретарша передала в понедельник, уже бы поздно было. Значит, завтра, в восемь... А не в восемь ли репортаж о футболе? Щеголев вытащил из кучи газет, лежавших на столе, радиопрограмму, отыскал нужное место. «Так, так... Репортаж в 8.30, а в десять надо ехать на обыск к валютчикам. Эх ты, красная косынка, красная резолюция...»
...В восемь ноль-ноль он появился у входа в центральный парк. Никакой скамейки не было, зато безмятежно мурлыкал фонтан, возле него суетились ребятишки. Скамейка была подальше, в аллее.
Щеголев прошел мимо фонтана, вступил в неподвижную тень, отбрасываемую рослыми старыми дубами. Еще мальчишкой он прибегал в этот парк, они играли здесь в «казаки-разбойники», и тогда, такие же величественные и молчаливые, стояли здесь дубы, и фонтан все так же стоял здесь, только воды в нем не было.
Щеголев оглянулся. Что-то таинственное было в завораживающем спокойствии дубов, словно жило еще здесь его детство. Казалось, своим молчанием дубы хотели помочь Щеголеву настроить себя на далекое прошлое, но ничего не получалось...
Его сознание удерживало лишь на мгновение застывшую картинку — как он бежал со всех ног здесь по солнечным полянам с сачком для ловли бабочек, которых он никогда не мог поймать. Цветная картинка из прошлого появлялась, дрожала и пропадала внезапно, а ничего другого память почему-то сейчас не удерживала...
В фонтан падали с дубов желтые листья. Они всегда падали осенью и всегда навевали грусть. Именно они, а не сама осень. Может быть, потому, что опадала красота? Листья вроде бы все одинаковые, но Щеголев знал, какие они разные, эти осенние листья, опадавшие с дубов. Каждый листочек был сам по себе неповторим — один светло-коричневый, с желтой прожилкой посередине, другой — темно-коричневый, а этот — коричневый посередине и желто-серый по краям. А узоры какие — будто их кто ножницами вырезал!
Осенние листья! Они кружились, и Щеголев не удержался, поймал один лист в воздухе и оглянулся — не видел ли кто? А за ним действительно наблюдали — на скамейке сидела полная яркая блондинка и такой же тучный мужчина в белой нейлоновой рубашке и черных брюках. А рядом, по правую руку от мужчины, задумалась худенькая девушка, казавшаяся еще более хрупкой по сравнению с сидящими возле нее. Девушке на вид можно было дать лет восемнадцать. Ее длинные волосы туго охватывала красная косыночка.
«Ну и ну! — усмехнулся Щеголев. — Что за детские игры? Видимо, эта девочка и написала письмо?» Он обрадовался, что послушает репортаж. Хорошо, что все это чепуха... Но со скамейкой он уже поравнялся, а потому и сел.
— Здесь занято, — быстро проговорила девушка.
Он поглядел на нее, и она покраснела.
— Здесь мама сидит. Она за мороженым пошла...
Щеголев смотрел на нее, ему было весело, он думал, что же сказать этой девочке, с чего начать разговор. «Неужели она написала письмо?»
Девушку что-то взволновало — щеки ее чуть разрумянились и веснушки почти все закрасились, а они ей так были к лицу.
И тут Щеголев увидел, что по аллее идет милиционер, вернее, курсант школы милиции. Это был парень лет двадцати двух, великолепно сложенный, и новенькая «с иголочки» форма сидела на нем ладно и хорошо. Он быстро шагал по дорожке, усыпанной красным песком. Поравнявшись со скамейкой, он равнодушно скользнул взглядом и продолжал шагать дальше. Видимо, он спешил куда-то. Когда он скрылся за деревьями в глубине аллеи, девушка в красной косынке поднялась со скамейки и быстро пошла в ту сторону, куда удалился курсант.
— Странно, — важно, надувая щеки, произнес толстый мужчина, обращаясь не то к своей соседке, не то к Щеголеву. — Значит, никакую маму она не ждет?
В голосе его было столько осуждения, что Щеголев поежился... Он поднялся, но по тропинке не пошел, а направился прямо через кусты, чем, видимо, еще более заинтриговал сидевших на скамейке, услышал, как красивая дама пропела масляным голосом довольно громко: «Что я тебе говорила!»
Пригибаясь, Щеголев побежал к тропинке, стараясь не задевать за ветви и не производить шума. Он остановился, едва не выскочив на тропу, где стояли курсант и девушка в красной косынке. Но они его, слава богу, не заметили, и Щеголев быстро отпрянул за дерево и оттуда уже услышал ее взволнованный голос, она говорила, словно оправдываясь:
— ...но они уже расположились там, когда я подошла. А потом еще ко мне этот странный мужчина подсел... Я...
— Извините, — перебил ее курсант. — Но о каком письме вы говорите?
— Как? Неужели вы не получили? — девушка всплеснула руками. Она задумалась и недоверчиво поглядела на него.
— Как это вы не получили? А как же вы пришли сюда?
Курсант тоже задумался.
— Письмо, наверно, попало в другой отдел, — сказал он и запнулся.
«Вот оно что, — подумал Щеголев, слишком высовываясь из-за дерева и рискуя быть замеченным. — Неужели все-таки она писала? Гм... что мне делать с этой девчонкой, которая не представляет, что милиционеры могут ходить и без формы. И не могу же я выйти к ним прямо отсюда, из кустов».
Проклиная толстяков, сидевших на скамейке и заставивших его кидаться в кусты, Щеголев ждал, когда же Вера поймет, в чем дело, и курсант уйдет. Но курсант не уходил, и девушка, судя по всему, не собиралась. Все это начинало Щеголева раздражать.
Закат уже тепло золотился над верхушками деревьев, а здесь было сыро, глухо, полутемно, пахло сухими сучьями, прелыми листьями и землей. Скоро, наверное, бледный туман разольется над аллеей — зажгут люминесцентные фонари.
— Да, — сказал курсант, — я обязательно узнаю, куда оно поступило. И знаете что, давайте встретимся через час, хорошо? К этому времени я все выясню. Иначе я опоздаю, мне надо спешить...