Круглый стол на пятерых
![Круглый стол на пятерых](/uploads/covers/2023-07-12/kruglyj-stol-na-pyateryx-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Георгий Шумаров
- Жанр: Медицина / Советская проза
- Дата выхода: 1966
Читать книгу "Круглый стол на пятерых" полностью
Глава I
Отпустите мне ночь
тихую и бездумную.
Возьмите себе утро
исели в густой, темноте редкие освещенные окна. Через несколько шагов он оглянулся еще раз и увидел, что дом скрылся. Теперь уже бесполезно было ждать, и Николай зашагал быстро.
Она бродила с ним до двух часов ночи, но разве это что-нибудь значит? Может, человеку, чтобы не умереть от любопытства, просто необходимо бродить по ночам?
В подъезде она стала серьезной. А он подумал бог знает что и несколько минут стоял под ее окнами. А потом, шагая по улице, вслушивался в ночную тишину — не застучат ли вслед за ним ее безрассудные, отчаянные каблучки? И только сейчас в отрезвевшем его мозгу возник простой вопрос: а откуда он взял, что она безрассудная и отчаянная?
Остывали дома после дневной жары, засыпали дома — ни света, ни беготни по лестницам. Деревья топорщили обрезанные сучья. Кружило тополиный пух под фонарями.
Он шел по ночной пустынной улице и чувствовал, какое у него легкое и послушное тело. Тело экзаменовало его по анатомии, тело изощрялось в каверзных вопросах, а он отвечал, как отличник. Ему бы сейчас ничего не стоило взбежать по лестнице стоэтажного дома, отплясать на самом верху сарабанду и хулигански скатиться вниз по перилам.
Ночь полна вопросов, но вопросы звучат мягко, приглушенно, они как будто отступают перед его радостью. Он заставил себя подумать о жене, шел и думал спокойно и беззлобно. И так же спокойно он подумал, что никого не обманывает.
Теперь он вспомнил ту мелодию.
У него в ушах постоянно звучала музыка. Иногда она будила по ночам, и он долго ворочался, пока музыка не затухала где-то за его сознанием. На улице она несмело подлаживалась под шаг, а потом становилась властной и навязывала ему свои ритмические причуды.
А сейчас зазвучала мелодия, которую Тоня напевала в подъезде. Она запела, чтобы не молчать. А ему показалось бог знает что. Он постоял под ее окнами, и вальс не выходил из головы. Но Тоня не открыла окно и не помахала рукой. Она не бросилась за ним вслед, не прижалась к нему и не сказала ничего. И Великанов, отойдя от дома, не мог вспомнить трудной мелодии, только шаги стали плавными и легкими. Сейчас вспомнил, — в низком регистре, как осенняя капля, стучит и стучит нота.
На углу газанула машина и, повернув налево, поймала фарами одноэтажный ряд домов, деревья, выкрашенные под березки, а еще дальше — желтую стену больничного корпуса.
В темноте Николай разглядел водоразборную колонку. На ее бетонированной площадке вздрагивало копытце с водой — падали редкие капли. Когда он умылся, из-за угла снова качнулись фары притормозившей на повороте машины. И снова с темными окнами зажелтела стена больничного здания.
Николая догонял человек. Великанов не оглянулся, но пошел медленней.
— Дай прикурить, — попросил мужчина. Ростом ниже Николая, полы пиджака распахнуты, грудь исполосована тельняшкой.
Николай похлопал себя по карманам. Достал спички. Пела в ушах Тонина музыка. Где он ее слышал до этого?
— Эт-ты, брат ты мой! — протянул дядя. — Ликеро-водочный завод горит. — Он почмокал губами, наклонившись над спичкой, и пошагал дальше, хромая на одну ногу.
Великанов посмотрел в сторону вокзала. Над ломаной линией крыш и в пустом провале между домами вздрагивало желтое облако. Темнота пробовала удержать его, но отступила, и тогда проявились щербатые печные трубы — пожар разгорался.
Коля бросился к больнице. Из окошечка проходной глянуло лицо дяди Миши, сторожа, — злое от ночного беспокойства лицо. С пандуса у приемного покоя съехала санитарная машина, потом другая. Их вынесло в открытые ворота, на улице они засигналили громко и настойчиво.
В вестибюле он столкнулся с Золотаревым, который сегодня дежурил.
— Зови ребят! — коротко бросил тот и исчез в дверях.
Николай побежал вдоль корпуса. У трехэтажного здания, где они жили, навалены бревна и кирпичи — богом забытый корпус, второй год ремонтируют. Ах, как нужен фонарь человеку!
В коридоре он чиркнул спичкой и, рванув дверь, закричал:
— Ребята, подъем!
Включил свет. Вразнобой сопели трое.
— Черти, всем в больницу!
Три примятые подушки — казенное застиранное бельишко. Зарубин проснулся первым, заморгал, ничего не понимая. Карпухин сел с закрытыми глазами, почесывая волосатую грудь.
— Горит ликеро-водочный завод, — коротко объяснил Великанов. Он быстро снял рубашку и надел халат прямо на майку. Ребята привыкли к ночным побудкам, не очень расспрашивали Николая.
— Ночью утомленные народы выезжают на ликер, на воды, — продекламировал Карпухин. Он с трудом нашел свои очки — это было самым главным, когда Виталий одевался.
— Ах, Коля, мы вчера смотрели киноштучку. «Дни любви» называется. — Карпухин потянулся. — Можешь себе представить, когда заснет мужчина после такого фильма!
Дима Зарубин застегнул ремешок часов, заявил убежденно:
— Чепуха. Разве так надо воспитывать молодежь?
— А я лежал и слушал, — продолжал Виталий, — как ворочается Дима Зарубин: музыка! Приятно, когда и женатика разбирает.
Крикнул басом Глушко:
— Одевайтесь, хлопцы!
На его широкой спине разошелся не по росту сшитый халат.
Из-за хирургического корпуса выпирало зарево пожара. Там, у вокзала, небо было светлее. К больнице подходили машины и быстро уходили.
В приемном покое над двумя носилками склонились врачи.
— Лариса Васильевна, будьте готовы развернуть обе операционные на втором этаже, — сказал главный хирург Кустов.
Николай подошел к Золотареву. У того засучены рукава халата, пальцы теребят резиновую трубочку фонендоскопа.
— Ну как?
Андрей пожал плечами.
— Есть смертельные случаи?
— Вроде нет.
Митрофан Яковлевич Кустов распределял обязанности:
— В приемном покое кроме сестер остаются два хирурга и два стажера, — он показал тонким пальцем на Карпухина и Глушко. — Дежурная бригада идет делать свои дела в экстренную операционную. Что там у вас? — повернулся к дежурному. — Аппендициты? Очень хорошо. Еще трое занимаются обработкой пострадавших. Вы поедете с сестрой, — палец главного хирурга пришелся на Золотарева, — туда поедете, на пожар. Вот так. Остальные пока в резерве, будут ждать моих указаний.
Он подергал шеей, как будто ему мешал ворот рубашки, и вышел.
Минут через десять Великанов и Карпухин поднялись наверх. Пока Николай украдкой курил у окна, Карпухин, примеряя фартук, говорил взахлеб:
— Бодрый еще старичок Митрофан Яковлевич. Нравится мне его свента плишка. Как у ксендза — святая плешь, — он засмеялся.
Николай бросил сигарету в ведро.
— А ты где шлялся? — спросил Виталий.
— По душевные грибы, по сердечные ягоды ходил, — отшутился Великанов.
— Остановись, женатик! Как тебе не стыдно, женатик?
«Не надо товарищеского суда, — думал Великанов, направляясь к операционной. — Отпустите мне ночь тихую и бездумную. Возьмите себе утро. Судьба свела нас в областной больнице на целых четыре месяца. Отпустите мне эту ночь!»
Стаж три года. Три года в участковой больнице. Очень много работы и очень малая хирургия. Надо наверстать эти три года за четыре месяца стажировки. Ты новичок. Шуршат в голове добрые толстые учебники. От тазиков резко пахнет нашатырем. Мутнеет горячая вода, и скрипят чистые руки.
Саше Глушко повезло. Он сразу попал в районную больницу и за год научился делать большие операции.
У операционной сестры усталые глаза. Когда-то с мастерством к человеку приходит усталость. Берегись, хирург! За хорошей книгой, за вкусным чаем, за навязчивой мыслью о предстоящем отпуске тебя подстерегает усталость. Неужели он когда-нибудь устанет?
Стерильный халат почти шоколадного цвета. Это от температуры. Санитарка привстает на цыпочки, надо наклонить назад голову, чтобы ей легче было завязать маску.
Карпухин и Глушко внесли больного.
— Открытый перелом бедра, — сказал Глушко. — Петр Степанович просил приготовить металлический стержень.
У пострадавшего бледное лицо. Он едва слышно стонет, когда его перекладывают на стол. На бинтах расплывается кровавое пятно — красное в центре и желтое по краям.
— Коля, — шепчет Виталька Карпухин, — Золотарев смылся домой. Я поеду на пожар.
— Сейчас придет Цыганков, — сказал Глушко, и они ушли с Карпухиным.
У больного очень бледное лицо. Взгляд безучастный, испарина на лбу.
— Какое давление? — спросил Николай.
Сестра хлюпала надувной грушей, тыкала кружочком фонендоскопа в локтевой сгиб. Пожала плечами:
— Не определяется…
Вбежал Петр Степанович. На ходу натягивая маску, крикнул:
— Переливать!
Увидел, как молоденькая сестра забегала около больного — то йоду ей, то салфетку, — и кивнул Николаю:
— Давай секцию!
Секцию? Ножик дрожит, кровь заливает рану. Где она, эта вена? Через кожу казалась в палец толщиной. Где же эта проклятая вена?
Лицо у больного совсем белое. И нос острый, как у покойника. «Черты лица заострены», — шуршит в голове толстый учебник.
Петр Степанович выхватил скальпель у Великанова.
— Несмышленыш, — процедил он, — крупорушка!
«Отпустите мне ночь тихую и бездумную!..»
Где они, бездумные ночи хирурга?
Плохо устроена у тебя
нервная система, поэт
В машине сон моментально прошел. Врут про поэтов, что они не спят ночами. Прекрасно спят. Вот когда они едут на пожар, тогда другое дело. Тогда их поднимают по тревоге. Какой уж тут сон?
Стрелка на спидометре прыгала. Пролетали заборы и дома, мелькали деревья. Интересная поэтическая находка: в городском парке растет дерево, на коре которого не вырезано ни одного инициала. А? Невероятно! Невероятность — услада для поэта.
Карпухин пошарил в кармане, но вспомнил, что так и не купил блокнота. Спиной через стекло он чувствовал дыхание симпатичной сестрички. Маленькая такая, как мышка-норушка, глазастая и серьезная.
«Я мышка-норушка, мою девственность нарушь-ка!»
Завалились в кабине набок — круто повернул шофер. Полыхает-то, полыхает как! «В сто сорок солнц завод пылал…» Хорошо, что Золотарев отказался ехать. Желчному человеку не оценить такого зрелища.
Теперь машина пробиралась медленно, посигналивала, притормаживала. Народ только из уважения к красному кресту расступался на дороге.
Машину остановил милиционер и показал куда-то шоферу.
— Есть пострадавшие?! — крикнул Виталий.
Милиционер махнул рукой, У него растерянное лицо, Ей-богу, растерянное — светло, все видно!
У Виталия запотели очки.
— Слушай, — попросил он шофера, — давай побыстрей. А?
Они подъехали к какому-то дворику. Невдалеке за высокой кирпичной стеной шумело отчаянное, отвратительное пламя.
Виталий выпрыгнул из машины и бросился к воротам завода.
— Стой! — кто-то крикнул сзади.
Стой! — пусть вопят трусы и наблюдатели, всякие телохранители и делопроизводители.
Спокойная рука сжала Виталькино запястье.
— Доктор, успокойтесь!
Карпухин оглянулся.
— Где пострадавшие? — спросил он, тяжело дыша.
Гражданин указал на ворота дома. Виталий кивнул. Ужасно дрожали руки. Плохо устроена у тебя нервная система, поэт. С такой нервной системой только на собраниях выступать. «Дорогие товарищи! Настало время покончить с тяжелым наследием прошлого. Отрешимся от верхоглядства, тунеядства, пижонства и многоженства!»