Любовь и другие слова
![Любовь и другие слова](/uploads/covers/2022-11-18/lyubov-i-drugie-slova-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Кристина Лорен
- Жанр: Любовные романы
Читать книгу "Любовь и другие слова" полностью
Мой отец был намного выше моей матери — я имею в виду намного. В нем было шесть футов пять дюймов (прим. переводчика: 195 см), а в моей маме — чуть больше пяти футов трех дюймов (прим. переводчика: 160 см). Датчанин большой, а бразильянка маленькая. Когда они познакомились, она ни слова не говорила по — английски. Но к моменту ее смерти, когда мне было десять лет, они как будто создали свой собственный язык.
Я помню, как он обнимал ее, когда приходил домой с работы. Он обхватывал ее за плечи, зарывался лицом в ее волосы, а его тело изгибалось над ее телом. Его руки стали скобками, заключающими в скобки самую сладкую секретную фразу.
Когда они прикасались друг к другу, я исчезал на заднем плане, чувствуя, что являюсь свидетелем чего — то священного.
Мне никогда не приходило в голову, что любовь может быть не только всепоглощающе. Даже будучи ребенком, я знала, что никогда не хотела ничего меньшего.
Но потом то, что началось как скопление злокачественных клеток, убило мою мать, и я не хотела ничего подобного, никогда больше. Когда я потеряла ее, мне казалось, что я тону во всей любви, которая у меня еще была и которую я никогда не смогу отдать. Она переполняла меня, душила, как тряпка, облитая керосином, выплескивалась в слезах и криках, в тяжелой, пульсирующей тишине. И почему — то, как бы мне ни было больно, я знала, что для папы это еще хуже.
Я всегда знала, что после мамы он никогда больше не влюбится. В этом смысле моего отца всегда было легко понять. Он был прямым и спокойным: он тихо ходил, тихо говорил; даже его гнев был тихим. Его любовь была громогласной, ревущей. И после того, как он любил маму с силой солнца, и после того, как рак убил ее с легким вздохом, я подумала, что он будет хрипеть до конца жизни и никогда не захочет другую женщину так, как хотел ее.
Перед смертью мама оставила папе список вещей, которые она хотела, чтобы он запомнил, провожая меня во взрослую жизнь:
1. Не балуй ее игрушками, балуй ее книгами.
2. Говорите ей, что ты ее любишь. Девочкам нужны слова.
3. Когда она молчит, говори ты.
4. Дай Мейси десять долларов в неделю. Заставь ее откладывать два. Научи ее ценить деньги.
5. Пока ей не исполнится шестнадцать лет, ее комендантский час должен быть десять часов, без исключений.
Список продолжался и продолжался, углубившись в пятидесятые годы. Дело было не столько в том, что она ему не доверяла, просто она хотела, чтобы я чувствовала ее влияние и после того, как ее не станет. Папа часто перечитывал его, делая пометки карандашом, подчеркивая некоторые вещи, чтобы убедиться, что он не пропустил какую — то веху или что — то не так понял. Когда я подросла, список стал своего рода библией. Не обязательно сводом правил, но скорее подтверждением того, что все эти вещи, с которыми мы с папой боролись, были нормальными.
Одно правило для папы было особенно важным.
25. Когда Мейси выглядит настолько уставшей после школы, что не может даже сформулировать предложение, увези ее от стресса ее жизни. Найдите легкий и близкий отдых на выходные, который позволит ей немного отдышаться.
И хотя мама, скорее всего, никогда не планировала, что мы купим дом на выходные, мой папа — человек буквального склада характера — экономил, планировал и изучал все маленькие городки к северу от Сан — Франциско, готовясь к тому дню, когда ему понадобится вложить деньги в наше пристанище.
В первые пару лет после смерти мамы он наблюдал за мной, его льдисто — голубые глаза были одновременно мягкими и испытующими. Он задавал вопросы, которые требовали длинных ответов, или, по крайней мере, длиннее, чем 'да', 'нет' или 'мне все равно'. В первый раз, когда я ответила на один из этих подробных вопросов пустым стоном, слишком уставшая от тренировок по плаванию, домашних заданий и скучной нудятины общения с постоянно драматизирующими друзьями, папа позвонил агенту по недвижимости и потребовал, чтобы она нашла нам идеальный дом на выходные в Хилдсбурге, штат Калифорния.
Впервые мы увидели его в день открытых дверей, когда его показывал местный риэлтор, который впустил нас с широкой улыбкой и крошечным, осуждающим взглядом в сторону нашего агента из большого города Сан — Франциско. Это был домик с четырьмя спальнями, обшитый деревом и с острыми углами, хронически сырой и потенциально плесневелый, спрятанный в тени леса и рядом с ручьем, который постоянно бурлил за моим окном. Он был больше, чем нам было нужно, с большим количеством земли, чем мы могли бы содержать, и ни папа, ни я тогда не понимали, что самой важной комнатой в доме будет библиотека, которую он сделает для меня в моей просторной комнате.
Папа также не мог знать, что весь мой мир окажется по соседству, в ладони тощего ботаника по имени Эллиот Льюис Петропулос.
Сейчас: Вторник, 3 октября
Если провести прямую линию от моей квартиры в Сан — Франциско до Беркли, то это будет всего десять с половиной миль, но даже в самое благоприятное время на дорогу уходит больше часа без машины.
— Сегодня утром я села на автобус в шесть утра, — говорю я. — Две линии BART и еще один автобус. — Я смотрю на часы. — Семь тридцать. Не так уж плохо.
Сабрина вытирает пятно пенистого молока с верхней губы. Как бы она ни понимала, что я избегаю машин, я знаю, что какая — то ее часть считает, что я должна просто пройти через это и купить Prius или Subaru, как любой другой уважающий себя житель Bay Area. — Не позволяй никому говорить тебе, что ты не святая.
— Я действительно святая. Ты заставила меня покинуть мой пузырь. — Но я говорю это с улыбкой и смотрю вниз на ее крошечную дочь на моих коленях. Я видела принцессу Вивьен только дважды, а она, кажется, удвоилась в размерах. — Хорошо, что ты этого достойна.
Я держу детей на руках каждый день, но такого ощущения никогда не было. В Тафтсе мы с Сабриной жили через комнату в общежитии друг от друга. Потом мы переехали в квартиру за пределами кампуса, а затем перебрались в разваливающийся дом во время обучения в аспирантуре. Каким — то волшебным образом мы обе оказались на Западном побережье, в районе залива, и теперь у Сабрины есть ребенок. То, что мы уже достаточно взрослые, чтобы заниматься этим — рожать детей, размножаться — это самое странное чувство на свете.
— Вчера ночью я встала в одиннадцать с этим ребенком, — говорит Сабрина, с нежностью глядя на нас. Ее улыбка становится извилистой по краям. — И с двумя. И четырьмя. И шестью…
— Ладно, ты победила. Но если честно, она пахнет лучше, чем большинство людей в автобусе. — Я целую Вив в макушку и укладываю ее поудобнее, прежде чем осторожно достать свой кофе.
Чашка странно ощущается в моей руке. Она керамическая, а не бумажная или огромная дорожная кружка из нержавеющей стали, которую Шон наполняет до краев каждое утро, полагая — не ошибаясь — что мне нужна огромная доза кофеина, чтобы быть готовой к началу дня. Прошла целая вечность с тех пор, как у меня было время сесть с настоящей кружкой и глотнуть чего — нибудь.
— Ты уже похожа на маму, — говорит Сабрина, наблюдая за нами из — за столика маленького кафе.
— Это преимущество работы с детьми весь день.
Сабрина замолкает на мгновение, и я понимаю свою ошибку. Основное правило номер один: никогда не ссылаться на свою работу рядом с матерями, особенно молодыми. Я практически слышу, как замирает ее сердце через стол от меня.
— Я не знаю, как ты это делаешь, — шепчет она.
Это предложение — повторяющийся припев моей жизни сейчас. Мои друзья снова и снова удивляются тому, что я приняла решение поступить в педиатрию в UCSF — на отделение реанимации. Неизменно у меня мелькает подозрение, что, возможно, мне не хватает какой — то важной, нежной косточки, какого — то материнского тормоза, который должен помешать мне регулярно наблюдать за страданиями больных детей.
Я говорю Сабрине свою обычную фразу: — Кто — то должен это делать, — а затем добавляю: — И у меня это хорошо получается.
— Не сомневаюсь.
— А теперь детская неврология? Этого я не смогу сделать, — говорю я, а затем зажимаю губы между зубами, физически сдерживая себя, чтобы не сказать больше.
Заткнись, Мейси. Заткни свой безумный болтливый рот.
Сабрина слегка кивает, глядя на своего ребенка. Вив улыбается мне и возбужденно пинает ногами.
— Не все истории грустные. — Я щекочу ей животик. — Крошечные чудеса случаются каждый день, правда, милая?
Сабрина переключается на другую тему, достаточно громко, чтобы быть немного обескураженной: — Как продвигается планирование свадьбы?
Я стону, вжимаясь лицом в сладкий детский запах шеи Вив.
— Хорошо, да? — Смеясь, Сабрина тянется к своей дочери, как будто не в силах больше ее разделить. Я не могу ее винить. Она такая теплая и стройная в моих руках.
— Она идеальна, дорогая, — тихо говорю я, передавая ее в руки. — Такая крепкая маленькая девочка.
И, как будто все, что я делаю, каким — то образом связано с моими воспоминаниями о них — о бурной жизни по соседству, о гигантской, хаотичной семье, которой у меня никогда не было, — меня охватывает ностальгия по последнему не связанному с работой ребенку, с которым я проводила настоящее время. Это воспоминание о том, как я, будучи подростком, смотрю на малышку Алекс, когда она спит в своем надувном кресле.
Мой мозг проскакивает через сотню образов: Мисс Дина готовит ужин, прижимая к груди спеленутого Алекса. Мистер Ник держит Алекса на своих мускулистых волосатых руках, глядя на нее с нежностью целой деревни. Шестнадцатилетний Джордж пытается — и безуспешно — сменить подгузник без происшествий на семейном диване. Защитные взгляды Ника — младшего, Джорджа и Андреаса, когда они смотрели на своего нового, самого любимого брата или сестру. И затем, неизменно, мое сознание переключается на Эллиота, стоящего чуть дальше или позади, спокойно ожидающего, пока его старшие братья перейдут к своим дракам, беготне или беспорядку, оставляя его, чтобы взять Алекс на руки, почитать ей, уделить ей свое безраздельное внимание.
Я страдаю, мне так не хватает их всех, но особенно его.
— Мейс, — подсказывает Сабрина.
Я моргаю. — Что?
— Свадьба?
— Точно. — Мое настроение падает; перспектива планирования свадьбы при жонглировании сотней часов в неделю в больнице не перестает меня изматывать. — Мы еще не перешли к этому. Нам все еще нужно выбрать дату, место…. все. Шона не волнуют детали, и это, я думаю, хорошо?
— Конечно, — говорит она с фальшивой яркостью, сдвигая Вив, чтобы скрытно ухаживать за ней за столом. — И, кроме того, к чему такая спешка?
В ее вопросе очень неглубоко зарыта мысль — близнец: Я твоя лучшая подруга, и я встречалась с этим человеком всего два раза, черт возьми. Куда спешить?
И она права. Нет никакой спешки. Мы вместе всего несколько месяцев. Просто Шон — первый мужчина, которого я встретила более чем за десять лет, с которым я могу быть вместе и не чувствовать, что я как — то сдерживаюсь. С ним легко и спокойно, и когда его шестилетняя дочь Фиби спросила, когда мы поженимся, это, кажется, что — то переключило в нем, подтолкнув его спросить меня саму, позже.