Балабанов. Перекрестки
![Балабанов. Перекрестки](/uploads/covers/2024-05-03/balabanov-perekrestki-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Алексей Артамонов
- Жанр: Кино
- Дата выхода: 2017
Читать книгу "Балабанов. Перекрестки" полностью
Закон и счастье: «Я тоже хочу»
«Я тоже хочу» – итог предшествующего развития: здесь утопия, антиутопия и миф связываются воедино, сливаются в некий синтетический образ… Мы видим «стабильные» нулевые с их превознесением закона, призванным сохранить и умножить выигрыш, добытый, как помните, шулерским путем. Случайно ли, что власть хочет теперь видеть свои истоки в русском консерватизме?
Но субъект взгляда в этом фильме все-таки – не Система, не Кремль, нет, теперь это отбросы Системы, и вот что замечательно: они движимы не желанием преступить закон – а стремлением вернуться в игру (или, точнее, «сыграть на всё»). Счастье – это ведь случайное, не-необходимое (как, например, показывает английское happiness). В мире закона случай существует лишь как вероятность, он сведен к статистике («статистика» же от stato – «государство»). Но игра, пишет Бодрийяр, «стремится упразднить объективную нейтральность и статистическую „свободу“ случая, схватывая его в форме поединка, вызова и регламентированного вздувания ставок»[6].
С другой стороны, в определенном смысле герои фильма, жаждущие «счастья», с самого начала пребывают в игре (наемный убийца; алкоголик; старик; музыкант; наконец, наиболее примечательный персонаж – работающая дорожной проституткой выпускница философского факультета; вот интересно, а на какую оценку она сдала философию религии вчерашнему «научному атеисту» Артему?) Ведь все они в каком-то смысле игроки: пусть даже не сознают себя в качестве таковых, но ведь живут-то они от случая к случаю; и все они в определенном смысле «отключены от системы», похерены «железной папкой» Власти.
Замечательный пример, где сама натура подыгрывает Балабанову, – «похищение» из больницы, где одного из героев лечат от алкоголизма (вспомните еще раз рассуждения Фуко о «нормализации», «дисциплинарном обществе» и т. п.): на заднем плане видно серое здание юридического факультета теперь уже не Ленинградского, а Санкт-Петербургского государственного университета, этого инкубатора новой российской власти, – чем не рифмовка с Кремлем в финале «Жмурок»? И другой пример – сияющая церковь-новодел на пути к «зоне»: поскольку герои фильма движутся в направлении Москвы, трудно не подумать о Храме Христа Спасителя (где, по выражению Виктора Пелевина, обитает «солидный Господь для солидных господ»); что это, как не прочная крыша Власти и ее сияющие золотые купола? Но только этому чистенькому храму герои предпочитают руину («крематорий», как в телепередаче «Закрытый показ» заявил некто, подписанный в титрах «православным интеллигентом»). Не потому ли, что они – это позавчерашние жители Ленинска, которым сегодня (как, впрочем, и раньше) нет места ни в Петербурге, ни в Москве?
Но вот важное различие: если в «Грузе 200» счастье содержательно, или, лучше сказать, интенционально (каким бы абстрактным или извращенным ни было содержание этих интенций), то в «Я тоже хочу» оно чисто событийно: пустое означающее желания, освобожденного от всех коррумпированных системой / предписанных законом содержаний (как сказал Александр Гордон в том же «Закрытом показе»: «Хоть что-то – быть судимыми по закону, которого мы сами не знаем»; бодрийяровское «правило» как раз и возникает как результат признания в качестве закона чего-то, что не может быть предметом знания в виду своей бессодержательности). Само название фильма – это чистая форма утопии, совершенно опустошенное желание – и именно поэтому это не-желание, не-утопия (здесь даже нет негативности, трансгрессивности героя «Счастливых дней», который заявлял, что «больше не будет платить»).
Появление Балабанова в роли себя самого в финале – он остается со «своим народом» (с теми, к кому он всю жизнь обращался): большая куча трупов и маленькая кучка «спасенных», но и те, и другие прежде всего являются хотящими (как точно отметил Михаил Трофименков: «Все герои Балабанова чего-то хотят»), причем важна сама нешулерская форма этого хотения – в зоне между Санкт-Петербургом и Москвой, юрфаком СПбГУ и Кремлем собраны те, кто не вошел в Храм Христа Спасителя. Вместе героев сводит их общая неуместность – она-то и символизирована образом не-места, зимы посреди лета, церкви без крыши… Кстати, «тоже» в названии фильма, надо думать, это указание не на несобственность и неподлинность хотения, но на волю к сообществу, бытию-друг-с-другом. И это, очевидно, подлинно христианский мотив:
«Христос обращается к самому дну социальной иерархии, к отбросам социального порядка (нищим, проституткам…) как к привилегированным, образцовым членам новой общины. Эта новая община, таким образом, откровенно строится как коллектив отщепенцев, как антипод любой установленной „органической“ группы. Возможно, лучше всего можно представить себе такую общину, поместив ее в линию наследования других „эксцентричных“ общин, состоящих из отбросов, которые мы знаем из прошлого и настоящего, от прокаженных и цирковых уродцев до ранних компьютерных хакеров – групп, в которых заклейменные индивиды объединены тайными узами солидарности»[7].
Итак, радиоактивная «зона» – место, где реализуется приговор, выносимый Балабановым в адрес истории. Дело в том, что эта история давно уже являет собой перманентный кризис, который, однако, исправно служит ресурсом управления системой, – в расчет берутся исключительно гипотетические, а не категорические императивы, поскольку все они исходят из некой частной логики: национального интереса, экономической целесообразности, развития, выживания и т. п. История, тем самым, превращена во всегда отложенный (до будущих времен) апокалипсис – но здесь, в «зоне Балабанова», он (наконец-то? всегда уже?) наступил и, видимо, как раз поэтому – отгорожен: особый топос, добро пожаловать, раз так хотите, благословение патриарха прилагается!
Приговор этот известен заранее (его предсказывает мальчик Петр), но важен сам факт его исполнения, каким бы он ни был, его безотлагательность. Никакого критерия, совершенно имманентный Страшный суд: например, понятно, почему «не взяли» бандита, – но почему некоторых «взяли бы», а они не могут или не хотят дойти? Похоже, этот приговор лишь подтверждает жизнь такой, какая она есть, – искупая живущих у необходимости следовать какому-то шулерскому закону (вспомните тезис Беньямина о «божественном насилии», которое освобождает жизнь от вины, долга, долгов: «счастье» – это когда «больше не платишь»; последний фильм Балабанова иными средствами все-таки утверждает тезис первого, «Счастливых дней»).
Кстати, поэтому у костра – разговор о деньгах, переплетающийся с богословской темой, и пьют при этом дармовую водку (привет от Алексея из «Груза 200», из 1980-х!) и снимают одежду с трупов (такой вот коммунизм, возмутивший все того же «православного интеллигента»). Когда долги списаны, возникает эффект, как если бы закон действовал вслепую, вдруг: на деле он просто оставляет все как есть – «вольному воля, а спасенному рай». И, в терминах Бодрийяра, это уже не закон, а правило. Поэтому счастье – это не когда тебя «взяли, а не не взяли», но когда ты ничего не должен: добрые отношения со своим демоном (вспомним, как весело реагирует бандит на новость, что его «не возьмут»). А значит, Колокольня Счастья – это отнюдь не компенсация для тех, кого не взяли в консервативный рай «стабильных двухтысячных»; и не оттого ли вокруг зоны – военные, чтобы обеспечить невозвращение тех, кому «патриарх разрешил» (дается билет исключительно в один конец)? Интересно ведь, что власть никак не препятствует им (кому? народу? или тем, кто «позорит народ»?) удалиться в зону, откуда еще никто не вернулся. Налицо «суверенное исключение»: не возвращаются те, кто больше не нужен (как Скрипач в «Кин-дза-дза»!), те, кого уже не обременить никаким долгом: их эксплуатировать, лечить, исправлять – «себе дороже»! К тому же еще хотят сами не знают чего…
Счастье в «зоне Балабанова» – это то счастье, которого всячески не хотят жаждущие всегда возвращаться, пребывать, выигрывать (причем задним числом обеспечив себе право на выигранное). «Зона» – это место последнего и решительного штурма «пустых небес», чистая манифестация своего так-бытия – хотение вопреки объему своих «прав», предписанных кем-то другим (собственности, богатства, заслуг и т. п.).
Финал «Я тоже хочу» по силе и убедительности сравним лишь с финалом «Мелодии для шарманки» Киры Муратовой: здесь – церковь без крыши с холодным испарением «взятых», там – замерзший в младенчестве, а значит, так и не родившийся Христос; слова «Я тоже хочу» – и икота волхвов-пролетариев: знаки того, кто выпадает из присутствия, оказывается без места в сложившемся порядке реальности[8].
Приложение