Девочка из Франции
![Девочка из Франции](/uploads/covers/2022-11-18/devochka-iz-francii-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Тури Жужа
- Жанр: Детская проза
- Дата выхода: 1957
Читать книгу "Девочка из Франции" полностью
1
— Жа-нет-та!..
Кричали из окна второго этажа. Где-то в середине главной улицы порыв ветра, примчавшегося с моря, подхватил этот зов и, закружив, швырнул дальше. Первый слог еще резко звенел в воздухе, остальное же донеслось чуть слышно, словно вздох:
— Жа-нет-та!..
Ответа не последовало, и окно на втором этаже захлопнулось. Улица словно вымерла — казалось, поселок добровольно покорился неистовому разгулу весеннего ветра. В марте 1952 года жители Трепарвиля, недовольно ворча, запирались в своих квартирах; в весеннем урагане, который ежегодно обрушивался на поселок, нынче чувствовалась какая-то зловещая угроза. «Что принесет эта новая весна? Новые лишения, новые заботы… Опять не будет хлеба…» — думали трепарвильцы и, удрученные этими мыслями, отворачивались от всего внешнего мира… А ветер бушевал все неистовее, срывал черепицу с крыш, обдирал со стен штукатурку, остервенело ломился в окна, хлопая ставнями. Следом за ним взлетала пыль, тревожно кружились клочки бумаги и, отчаянно скрипя, без толку вертелись потерявшие направление флюгера́…
Собственно говоря, Трепарвиль, хоть и назывался городом, ничем не отличался от сотен и сотен шахтерских поселков провинции Па-де-Кале. Поселки в этой провинции строились густо, один к одному, и почти нигде не отделялись друг от друга ни засеянным полем, ни лугом, пестревшим цветами. Да и лес можно было увидеть разве что вокруг огороженных территорий шахты. Невысокие холмики вдоль шоссе были голы, земля высохла и растрескалась. Любознательный путешественник, выглянув из окна поезда, мчащегося по провинции Па-де-Кале, увидит темное скопище нескладных двухэтажных домиков, тесно прижавшихся друг к другу, словно в поисках опоры, увидит пустынные, уныло-однообразные улицы. То там, то здесь промелькнет здание собора или высокий конус пустой породы, которую день и ночь выбрасывает из шахты множество вагонеток. Во всех направлениях разветвляются железнодорожные пути, вдоль и поперек исчертившие пейзаж. В тупиках стоят товарные вагоны с фирменными знаками шахтных компаний и с английскими надписями на стенках. Склады, груды металлолома на пустырях, штабели кирпича, цистерны с газом, широко раскинувшиеся здания правлений и контор… Посередине огороженного участка вздымается вышка самой шахты и снова — шахтерский поселок с сумрачными рядами узких двухэтажных домишек, с башней собора и разбегающимися во все стороны железнодорожными рельсами… Клубится дым. Вырываясь из громадных труб, черные султаны неуклюже ширятся, расплываются, тают… и вот уже как будто без следа рассеиваются в воздухе. На самом же деле дым незаметно оседает на стенах домов, на оконных рамах, смешивается с уличной пылью и отравляет чистый воздух, что струится с моря…
Главная улица Трепарвиля, узенькая, лишенная каких-либо красот, — точная копия главных улиц любого из окрестных поселков, будь то Сен-Жан, Сен-Жюльен или Сен-Поль. Любопытный путешественник, высадись он случайно на станции Трепарвиль, ни за что не поймет, прогулявшись по главной улице, почему этот поселок столь важно именуется городом. Как и в поселке Сен-Жан, здесь глубоко въелась сажа в стены домов, некогда выкрашенных зеленой и голубой краской, так же подозрительно смотрят подслеповатые оконца. Как и в Сен-Жюльене, мостовых почти нет, улицы утопают в пыли, и точно так же, как в каком-нибудь Сен-Поле, здесь лишь один дом может похвалиться тремя этажами — это дом мэрии[1], и живут в Трепарвиле все такие же бедные шахтерские семьи, как и повсюду вокруг…
Когда есть работа, все мужское население Трепарвиля находится в шахте. Если же работы нет, мужчины день-деньской валяются в постели и разглядывают замысловатые сплетения трещин на закоптелом потолке. К вечеру одни плетутся в кабачок, другие же — и таких много — собираются в читальном зале Коммунистической партии. Весной 1952 года на большинстве угольных шахт провинции Па-де-Кале работали лишь три дня в неделю; с тех пор как американцы начали строить и на северных берегах Франции опорные базы для атомной бомбы, капиталисты один за другим предлагали свои предприятия государству. Сообщение с некоторыми провинциями было попросту запрещено строжайшими указами; появились такие районы, куда не смела ступать нога французского гражданина. Теперь свободного времени у шахтеров было хоть отбавляй, и в пивных за столиками не умолкали разговоры о безработице и голоде. Но те, кто смотрел на вещи серьезнее, шли в читальный зал Коммунистической партии — там обсуждали они и главную причину всего происходящего и те последствия, которые можно уже предвидеть; говорили и о том, что следует делать.
Жизнь трепарвильских женщин была, пожалуй, еще горше. Правда, подмести, прибрать пустые комнаты в доме не так уж трудно и времени на это много не требуется. На первом этаже всегда темно. Почерневшие стены кухни насквозь пропитаны запахом прогорклого масла и вареных овощей; в соседней комнате неуютно, неприветливо. Дряхлая и скрипучая деревянная лестница ведет из кухни на второй этаж, где находятся еще две смежные комнаты. Таким образом, семьи трепарвильских шахтеров располагают домами из трех комнат, но заработка их не хватает на то, чтобы обставить квартиру. В комнатах увидишь лишь самую необходимую мебель: дешевые кровати, шкаф, несколько некрашеных деревянных стульев. На камине, никогда не видевшем огня, — стеклянный колпак. Кто позажиточнее, держит под этим колпаком фигурные часы, а бедные благочестивые старушки — дешевое распятие, выторгованное на ярмарке. Жена шахтера, пока она еще молода, старается хоть немножко украсить свое жилье: вешает на окна дешевые кружевные занавески, из обрезков материи делает коврик и кладет его на отчаянно скрипучий дощатый пол, к весне белит дом, красит стены в голубой, желтый и зеленый цвет. Но с годами она приходит к выводу, что все старания напрасны. В стены ее домика все глубже въедаются сажа и угольная пыль, от частой стирки расползаются кружевные занавески, ветшает коврик, а на покупку новых вещей не хватает заработка. И жена французского шахтера падает духом. Она становится такой же, как все. Вокруг дома работы тоже немного — какой уж там урожай соберешь на огороде, сплошь покрытом угольной пылью! А ребенок, едва научится самостоятельно ходить и перелезать через порог, целый день пропадает на улице, возится с приятелями в пыли или на заваленных ломом пустырях да на склонах терриконов. В силу всех этих условий жизни, вместе взятых, у трепарвильских женщин сложился обычай искать заработка. Большинство из них работают на текстильных фабриках города Рубэ, чуть свет отправляются туда поездом. Дома остаются лишь старики да маленькие дети. Детвора постарше ходит в школу — кто в «свободную школу», где преподают священнослужители, а кто в государственную школу, расположенную в четырех километрах от поселка. Бывает, что у ребят нет настроения пускаться в такой дальний путь, — ну что же, невелика беда: французские учителя, среди которых очень много замечательной, прогрессивно мыслящей, идейной молодежи, принуждены смотреть на это сквозь пальцы. Да и как заметить отсутствие трех — четырех школьников в зале, где сгрудилось восемьдесят — сто учеников!..
Все это лишь в самых общих чертах рисует Трепарвиль и жизнь его обитателей. Сколько здесь домов — и все они одинаковые, у всех одинаково мрачный, угрюмый вид.
А причины тому везде одни и те же: безработица и все более угрожающее политическое положение. В каждом из этих домов живут ожесточившиеся мужчины, сгорбленные от работы женщины, предоставленные самим себе дети… И, конечно, помимо этих главных вопросов, у каждой семьи немало своих собственных бед, забот и трудностей, которые ждут немедленного разрешения. Это тяжелое душевное состояние то и дело прорывается: здесь — в горячем споре, в громкой перебранке, там — скрывается в мрачном молчании или в горьких женских слезах. А не то, вот как сейчас, распахнется окно, и разъяренный женский голос прорежет дикие завывания бури:
— Жа-нет-та!..
Не дождавшись ответа, сердитая старуха захлопнула окно и скрылась. Она так и не заметила тоненькую фигурку своей внучки, кравшейся по улице. Девочка отчаянно гримасничала; ее искаженное кривляньем личико смутно походило на негодующую физиономию бабушки.
Их было четверо. Прижимаясь к самым стенам, они шли гуськом, осторожно пробираясь вдоль домов: впереди тоненькая девочка, а за ней другая, потом высокий, нескладный подросток-дичок и последним — совсем маленький мальчик. Время от времени Жанетта оборачивалась, надувала щеки, старательно собирала лоб в глубокие морщины, поджимала губы и, словно старуха, быстрым движением руки ухватив волосы на затылок, говорила старческим, дребезжащим голосом:
— Жа-нет-та!
Трое детей хохотали, захлебываясь. Малыш, быстро перебиравший ножками позади всех, смеялся, сгибаясь в три погибели, почти беззвучно. Ох, уж эта Жанетта! Вылитая бабушка! И лицо и голос, да еще как-то сумела выпятить свой тощий, впалый живот… Ну так и видишь бабушку Мишо…
— Ой, не смеши! — говорит бегущая следом за Жанеттой девочка. — Того и гляди, ветер унесет.
— А ты держись за него! — кричит Жанетта.
Вытянув вперед худенькие руки, словно вцепившись в невидимую гриву скакуна-ветра, она несется, будто подхваченная стремительным, дико воющим ураганом.
Позади Жанетты стучат три пары потрепанных сандалий. Улица пустынна. Жанетте кажется теперь, что она властвует не только над Мари Жантиль и двумя братьями Вавринеками, покорно бегущими за ней, но и над всем Трепарвилем. Ее могущество беспредельно! И девочка в самом деле как будто летит, все ускоряя свой бег. С ноги младшего Вавринека свалилась зияющая дырами сандалия; он возится с нею, прислонившись к стене, и замирающим, плачущим голосом молит:
— Жанетта… Подожди, Жанетточка…
Но девочка, если б даже хотела, уже не может остановиться. Она мчится наперегонки с ветром. Коротко остриженные волосы челкой падают ей на лоб. Прищуренные глаза кажутся двумя узенькими щелками, сверкающими из-под густых ресниц. Что ей сейчас до этих Вавринеков! Похоже, что отстал и старший. Этакий необузданный сорванец! А едва речь заходит о младшем братишке, становится мягким, как губка. Наверняка и сейчас поспешил на помощь малышу. Ну и пусть, ей никто не нужен. Пусть отстанет и Мари Жантиль — так будет еще лучше.
Но Мари не сдавалась. Она всегда держалась вместе с Жанеттой: вместе с ней ходила в школу, вместе прогуливала уроки, терпела во имя дружбы грубые ругательства отца, пощечины скорой на руку матери, насмешливые замечания и презрительные жесты монахини-учительницы и даже капризы самой Жанетты Роста. Да, Мари и Жанетта были подругами, подругами неразлучными, но не равноправными: Жанетта командовала, а Мари подчинялась. Жанетта собрала вокруг себя целую компанию мальчиков и девочек, распределяла среди них роли в ею же выдуманных играх, отдавала ребятишкам приказания, наказывала или награждала их. А Мари? Мари в глубине души была тихой, благовоспитанной девочкой, с гладко причесанной головкой, в чистом передничке и очень походила на мать. Она охотно сидела бы рядом со своей подругой за книжкой, вместе с ней готовила бы уроки, читала, а в свободное время чинно гуляла бы или полола свой маленький огород. Словом, Мари тихо-мирно жила бы со своим отцом Марселем Жантилем и скорой на руку матерью Бертой Жантиль, но… напрасные мечтания! Жанетта Роста презирала эти тихие радости, не желала быть внимательной на уроках, терпеть не могла ехидного голоса монахини-учительницы. Она ненавидела всяческое принуждение и упорно защищала свою свободу. Что могла тут поделать бедная маленькая Мари Жантиль? Вот и сегодня, исполненная глубокой преданности, она следовала за подругой, всеми силами боролась с ветром и, сопя, на четвереньках карабкалась вместе с Жанеттой на каменную пирамиду террикона.